Мария Доброхотова – Созвездие Дракона (страница 46)

— Я скучаю по тебе, Адриан, — тихо проговорила он с той самой интонацией, с какой позволяла себе фамильярности. Коричневые воздушные завитки падали на лоб и уши. Её дыхание пахло ягодным шербетом. Адриан мимолетом вспомнил о кипе бумаг, что дожидалась его в кабинете, а в следующую секунду накрыл губы Мариссы своими и притянул её ближе, сильно, но нежно.

В комнате Мариссы было полутемно. Горел торшер под витражным красно-жёлтым абажуром, выхватывая из темноты мебель чёрного дерева с бордовой обивкой. Расписной потолок терялся в полумраке, только тревожно белели руки нарисованных танцовщиц.

Адриан лежал на просторной кровати, и сон к нему не шёл. Рядом спокойно сопела Марисса, завернувшись в одеяло. В тот момент он испытывал к жене острую нежность, которую при желании можно было бы принять за любовь, но Адриан не был склонен к самообману. Ещё десять минут назад ему было хорошо, но эйфория понемногу отпускала, а влажная рубашка неприятно холодила кожу: Адриан никогда не снимал её в присутствии Мариссы, потому что её пугала чешуя. Ещё один пункт в их продуманном до мелочей договоре. В нём учтено было всё, кроме возвращения одной взбалмошной девицы.

Адриан легко перенёсся в мыслях в тюрьму по жандармерией. Татану должны были перевести в камеру 104, “с норой”, как тюремщики называли её между собой. Камеры была сухой и тёплой, далеко от складов и кухни — в ней почти не было крыс. Несмотря на это, Мангон не мог унять тревогу, а та гнала всякий сон. Наконец он решился, резко поднялся — Марисса тихо застонала и перевернулась на другой бок — и вышел из спальни жены. Застёгивая пуговицы свежей рубашки, он по телефону велел подготовить ему машину. Затем набросил тяжёлое пальто и под вежливое прощание заспанного дворецкого покинул апартаменты.

Над небоскрёбами раскинулась морозная безоблачная ночь. Холод тут же схватил Мангона на нос и уши, и он втянул голову в плечи. Пересёк площадь — от Лироя, который разрезал её на две половины, дул влажный ветер — и сел в подъехавшую машину.

— Доброй ночи, дэстор, — поздоровался хмурый водитель. Очевидно, ему не в радость было куда-то мчаться посреди промозглой ночи, но глупых вопросов он не задавал.

— Доброй. В жандармерию.

В Красном Камне были камеры, подготовленные для особых гостей. Номера некоторых были известны всем в жандармерии, другие так и не были обнаружены, и о них знали только приближенные драконов. К этим камерам вели тайные ходы, очень удобные для того, чтобы навестить осужденного, чтобы переговорить с ним или прервать его недостойную жизнь. Одна из таких камер носила номер 104, и в ней обитала грязная побитая мятежница, схваченная днём ранее во время казни. Жандармов было не так просто обмануть: они отметили и упитанность девчонки, и хорошую кожу, и ровные аккуратные ногти. Не всё просто было с этой пленницей, и жандармы как раз обсуждали её вполголоса, когда к ним посреди ночи нагрянул Мангон. Разговоры тут же смолкли, и никто вопросы задавать не решился.

— Буду в северном крыле, — коротко бросил он, и охранникам ничего не оставалось, кроме как отметить его визит в журнале.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросил один из жандармов, но Мангон лишь раздраженно махнул головой:

— Буду заниматься бумагами. Не мешать.

Там же, в северном крыле, помимо кабинета находились лаборатории жуткого Оззо, а также тайные проходы к некоторым камерам, но жандармы обсудят всё позже, когда дверь за драконом закроется, а пока они стояли, вытянувшись по струнке, и молчали.

Вход в туннели закрывала неприметная металлическая дверь, настолько низкая, что Мангону пришлось сложиться почти вдвое. Нужно было потерпеть совсем немного, и вскоре стены расступались, а потолок резко уходил в высоту. Адрина старался передвигаться тихо, чтобы его шаги не отдавались в пустых коридорах и не пугали людей в камерах. Где-то капала вода, еле слышно доносились голоса откуда-то сверху, из жандармерии. Плавно шагая с пятки на носок Мангон думал, подозревают ли рядовые жандармы, как широко простирается подземная сеть туннелей и коридоров, центром которой было их Управление. Она охватывала почти весь Илибург, кроме, разве что, центра города, куда никто не должен попасть незамеченным.

Справа стали появляться обозначения, указывающие на то, что здесь находятся выходы в камеру. Из-за стены было слышно раскатистый храп: камеру 101 кто-то занимал. Мангон прошёл дальше и остановился метров через десять. Здесь была нарисована змея и посох, что на древнем языке означало сто и четыре. Адриан прислушался, но за стеной стояла абсолютная тишина. Вдавливая нужный камень в кладке, он успел подумать, а будет ли Татана ему рада, а потом дверь с негромким скрежетом отъехала в сторону.

В камере было темно и душно. Адриану показалось, что он услышал шорох, и можно было предположить, что это пленница поворачивается на койке, но если Татана не изменилась, она сейчас не спала, а готовилась огреть визитера по голове.

— Только не бросайся, — попросил он, на всякий случай выставляя руки вперёд. — Это я. Дай минуту, я зажгу свет.

Адриан достал фонарь и повернул рычаг. Тверань потекла в колбу, и та медленно загорелась желтым, прогоняя непроглядную темноту камеры. Татана и правда обнаружилась не на койке, а посреди комнаты. Она подняла сжатые в кулаки руки, расставила ноги, готовая к любым неприятностям. Глаза её блестели в твераневом свете, а лицо в синяках и кровоподтёках казалось особенно измождённым.

— Как ты догадался, что я не сплю? — спросила она, опуская руки.

— Предположил, — усмехнулся Адриан, проходя внутрь, чувствуя себя в тюрьме вполне по-хозяйски. — Ты была бы не ты, если бы не пыталась кого-нибудь побить. Не против, если я пройду?

— Кажется, я не в том положении, чтобы указывать тебе, — она нервно усмехнулась, окидывая взглядом камеру. — Проходи, чувствуй себя как дома. Присаживайся.

Мангон пропустил её ёрничество мимо ушей. Прошёл к койке, опустился на неё. Татана села рядом, подтянув одну ногу к груди. Это было так странно, так непривычно чувствовать её рядом, видеть, как она вот так запросто сидит бок о бок с ним, будто не была мертва несколько лет. Какое волнующее, жуткое ощущение.

— Ты по делу или так, полюбоваться моим положением? — ночь сдирала маски и покровы, и обычно храбрая девушка вдруг предстала уязвимой, болезненно-язвительной, что только подчёркивало её тревожность. Адриан всмотрелся в лицо, которое спустя пять лет стало будто мягче, несмотря на худобу и синяки. Странная нежность залила его грудь, и от неё становилось больно, как от прогулки по мелкому стеклу.

— Пришёл убедиться, что с тобой всё в порядке. И принёс тебе кое-что.

Адриан поставил на койку простую холщовую сумку на длинном ремне, и Татана с интересом обернулась, словно маленький зверёк, разве что носом не шевелила, принюхиваясь.

— Пара книг про Радию, которые нашлись сходу в моём шкафу. Они могут показаться сложными.

— Спасибо, — девушка цапнула книги и принялась вертеть их. — Это очень мило. Ну, то, что ты запомнил мою просьбу. И исполнил. Вот это всё, — она запнулась.

— Лампу тебе оставлю, так и думал, что света тебе не дали. Держи, это запасные твераневые трубки.

— Теперь все точно будут знать, что я особенный заключенный, — за её усмешкой скрывалась тревога.

— Ничего, скажу, что ты мне доносы пишешь. В трёх экземплярах. А ещё, — он сделал небольшую паузу, прежде чем извлечь шуршащий пакет. — Печенье!

— О Матерь! — проговорила Татана, хватая упаковку. — Я так давно не ела печенья. А здесь кормят отвратительно.

— Ясное дело. Это же тюрьма, — Адриан покровительственно смотрел на неё, невероятно довольный собой. — А от личного меню ты отказалась.

— Да-да, это совершенно лишнее, — согласилась Татана, отправляя в рот печенье. — Не нужно привлекать ко мне внимание. Спасибо уже за чистую воду, думаю, это тоже богатство здесь.

— Правильно думаешь. Но уж морить тебя жаждой я точно не намерен.

— Спасибо.

Одно короткое слово, но прозвучало оно так, будто речь шла вовсе не о воде и даже не о печенье. Татана сидела напротив в грубой тюремной одежде, которая была ей велика на пару размеров, поджав под себя ноги и обнимая упаковку сладостей, и смотрела ему в глаза. Адриан почувствовал, что тоже должен сказать что-то весомое, возможно, мудрое, но мысли вяло толкались в уставшем мозгу, не формируясь хоть во что-то определенное.

— Извини.

Глаза Татаны распахнулись шире, как от испуга.

— Ты что, я же здесь по своей воле.

— Я не о том. Я же так и не извинился за храм Аррон, — рот наполнился горькой слюной, и он остановился, чтобы нервно сглотнуть.

— Ты не должен извиняться, потому что… — Татана тоже запнулась, потерла губы сначала легко, потом сильнее, почти зло. — Извини, не могу сказать. Мои уста закрыты, — она криво, совсем не весело улыбнулась. — Всё хорошо. Правда.

— На твоём месте я бы ненавидел меня, — он отвернулся и посмотрел в темноту. — И постарался отомстить. В идеале — убить.

— Мятежники будут счастливы, если я тебя убью, — нервно усмехнулась она.

— К сожалению, не получится — нечем. Тебе наверняка даже ложки не оставили.

— Я могу перегрызть тебе горло, — Татана, открыв рот в подобии хищного оскала, быстро приблизилась к его шее, потянула за ворот, обнажая кожу. Шею обожгло её дыханием, и Адриан почувствовал, как по позвоночнику прокатилась пробирающая до мурашек волна. А Татана вдруг отпрянула, словно обожглась, отвела взгляд.