Мария Демидова – Попутчики (страница 28)
От стены, в которую врезался напавший на Мэй студент, доносилась невнятная смесь боли, страха и неприязни. Жив. И, похоже, не покалечен. От этого почему-то стало спокойнее. И Мэй чувствовала, что не только ей.
Рука на плече заметно расслабилась. Попутчик всё ещё был зол, но эта злость разбавлялась десятком других противоречивых чувств. Казалось, что-то жуткое, на мгновение накрыв их, всё же пронеслось мимо.
— Давай выбираться отсюда, — предложил Попутчик, отпуская Мэй, которая с удивлением обнаружила, что вполне может стоять без посторонней помощи.
— Сейчас. — Она торопливо поправила одежду и нервно вскинула руки — страх остаться одной в этой белой пустоте плеснул в груди.
— Я здесь, Мышь. — Ладонь Попутчика уверенно сжала её пальцы. — Не бойся. Я тебя не потеряю.
* * *
На улице окончательно стемнело, и праздничные огоньки, украшавшие балкон, сделались особенно яркими. Звёзд видно не было, и Мэй смотрела на город, утопающий в тёплом свете фонарей.
День подходил к концу. Стрелки часов вплотную подобрались к полуночи, и в этот почти сказочный час недолговечность чудес казалась особенно явной. Ещё немного — и волшебство этого странного вечера развеется окончательно. Всё вернётся на круги своя. Дом. Учёба. Одиночество.
Но сейчас думать об этом не хотелось. Хотелось растянуть ускользающие минуты, выпить до капли. Пусть даже последние глотки наполнены сладким ядом сомнения. Оставить всё как есть? Смириться? Позволить сказке задержаться: на день, на месяц, на год… На всю оставшуюся жизнь. Сколько бы ни осталось…
Кажется, вина всё-таки было слишком много. Мысли текли медленно, как будто время действительно вознамерилось остановить ход, и тонули в густой тишине. По краю сознания мельком скользнуло удивление: почему так тихо? Ни музыки из-за дверей, ни шума с улицы… Мэй казалось, что, стоит сосредоточиться — и она услышит дыхание Попутчика. Но сосредоточиться не получалось, и она ловила лишь отголоски лёгкой грусти, приглушённой тревоги, усталости… Он был так задумчив, что эмоции едва читались.
Мэй чуть повернула голову, переводя взгляд на спутника. Облокотившись на балюстраду и сцепив пальцы в замок, он тоже смотрел на город — вдаль, на серые башни замка, залитые янтарной подсветкой.
Кто из них первым нарушит молчание и скажет, что пора расходиться по домам? Кто оборвёт этот вечер?
Попутчик вздохнул, сонно потёр глаза, помассировал виски. Пальцы наткнулись на край шрама, и по эмоциям — будто рябь по озёрной глади — пробежали стыд, раскаяние, досада.
— Его, наверное, можно убрать, — предположила Мэй.
— Что? — Попутчик удивлённо обернулся и, проследив направление её взгляда, насмешливо фыркнул: — Зачем? Чтобы не оскорблял эстетических чувств?
— Чтобы не напоминал о том, о чём ты не хочешь вспоминать.
— Мало ли чего я не хочу. На одном положительном опыте далеко не уедешь. Да и воспоминания так легко не стираются.
— Жаль, — вздохнула Мэй.
Попутчик окончательно отвлёкся от созерцания замка и развернулся к собеседнице. Одарил вопросительным взглядом.
— Я бы хотела стереть из твоей памяти этот вечер. И меня. Так было бы лучше.
Он стоял совсем близко. В одном шаге. На расстоянии вытянутой руки. И смотрел ей в глаза — внимательно и задумчиво.
— Ты задолжала мне много ответов, Мышь, — сказал наконец тихо. — Слишком много, чтобы я мог об этом забыть.
В его зрачках отражались праздничные огни, и казалось, что радужки то и дело меняют цвет.
— И потом, это будут приятные воспоминания. Мне было бы жаль их потерять.
Мэй вдруг нестерпимо захотелось коснуться его щеки; провести пальцами по тонкому шраму; почувствовать кожей этот старательно залатанный разрез — напоминание о том, что единожды разбитое может вновь стать целым, но никогда — прежним. Коснуться и верить, что прикосновение может исцелить.
Мир вокруг терял чёткость, делался далёким и неважным. Где-то почти за гранью сознания огромное сердце башенных часов отбивало полночь, и невозможно было вспомнить, когда первые звуки потревожили тишину, и предположить, когда последние в ней растворятся. Время больше не имело значения. Ничто больше не имело значения, кроме двух людей, замерших друг напротив друга посреди бесконечной ночи. Ничто — кроме вопросов и ответов. Ничто — кроме разделённой боли. Ничто — кроме смутного, едва уловимого чувства, странно похожего на нежность.
Попутчик медленно поднял руку и провёл пальцами вдоль шрама. Неуверенно и удивлённо — будто почувствовал чужое прикосновение.
Не успев задуматься, Мэй накрыла ладонью горячие пальцы и, не дыша, поцеловала угол его улыбки.
На прощание.
Время сорвалось с места. Помчалось галопом, навёрстывая секунды.
Эмоции Попутчика вспыхнули и засияли так ярко, что их больше невозможно было разделить на спектр. Мэй почувствовала себя в эпицентре взрыва — ослеплённой, оглушённой, почти задохнувшейся от неожиданности, от запаха его кожи, от жадного поцелуя, который кружил голову и одновременно пугал каким-то диким, неистовым напором.
Она попыталась отстраниться, вдохнуть.
— Что ты…
Вместо ответа он шагнул вперёд, и Мэй отступила, ударившись поясницей о балюстраду. Его тело вдруг оказалось очень близко. Слишком близко, чтобы можно было сомневаться в намерениях.
— Нет, — выдохнула она в требовательные губы. — Подожди.
Попутчик будто не услышал, и Мэй упёрлась ладонями в его грудь. Бесполезно. Всё равно что останавливать асфальтовый каток. Он не замечал её сопротивления — или не обращал на него внимания. Одно движение — чтобы расстегнуть широкий пояс, второе — выдернуть из-под него блузку…
— Не надо! — Мэй попробовала вывернуться из рук, бесцеремонно скользящих по коже. — Ты не так понял…
— Неужели?
Он улыбнулся, и она почувствовала, как струйка холодного пота пробежала по спине.
Его эмоции искрили, раздирали на части, сливались в безумный вихрь. Возбуждение. Предвкушение. Нетерпение.
Дыхание Попутчика было сухим и горячим, ладони — чуть влажными и холодными. Настолько холодными, что даже гранит балюстрады, царапавший оголившуюся спину, казался теплее.
Происходящее то теряло связность, то вдруг делалось ослепительно чётким. Более чётким, чем она могла выдержать.
Сильная рука распласталась на рёбрах, заскользила вверх, проникла под бюстгальтер, так что жёсткая косточка сдвинулась в сторону и больно впилась в кожу.
И тогда Мэй ударила. Чистой энергией, в солнечное сплетение, в грудь, в которую до сих пор упиралась уже без надежды освободиться. Ударила изо всех сил, не думая о последствиях. Лишь бы вырваться. Лишь бы…
Ничего не произошло. Поле Попутчика сдерживало её силу так же легко, как его руки удерживали её тело.
— Осторожнее, — прошипел он, и пальцы на её спине сжались, прихватив кожу между лопатками. — Так и убить можно.
Она рванулась ещё раз, выскользнула из крепкой хватки, упала, вскочила на ноги, бросилась к выходу, едва не упала снова, устояла… Лишь для того, чтобы врезаться ладонями в издевательски захлопнувшуюся дверь. Замок демонстративно щёлкнул. Мэй обернулась.
Он даже не торопился. Приближался медленно, почти вальяжно. Знал, что она не сможет сбежать. Играл, как кот с мышью. Давал понять, что она не вырвется, пока он сам её не отпустит.
— Пожалуйста, прекрати.
В глазах вскипели слёзы.
Дура. Какая же она дура!
И как быстро она поверила, что ей позволено что-то иное, что-то человечное…
Мэй хотела отступить, но ноги дрожали и отказывались подчиняться. Попутчик вновь оказался рядом. Нетерпеливо облизнул губы.
Он не хотел её заставлять. Он хотел, чтобы она разделила его жажду. И это желание было настолько сильным, что становилось волей — мощной, почти материальной. В груди колотился ураган. Мысли путались. Мэй снова чувствовала за двоих. Чувствовала, как чужая сила проникает в её поле — беззащитное, как плоть перед скальпелем хирурга. Вот только на этот раз хирург не пытался быть осторожным.
Жажда. Вожделение. Нестерпимое желание обладать. Присвоить. Здесь и сейчас. По праву сильного.
Всё верно. Он действительно слишком силён, чтобы она могла сопротивляться. Но это к лучшему. Ей и не нужно сопротивляться. Нет, всё должно произойти именно так…
Громко звякнула пряжка ремня. Пальцы Мэй бессильно скользнули по руке, расстёгивающей брюки.
Всё должно быть именно так. Чтобы они больше никогда не приблизились друг к другу, всё должно быть именно так.
Она подняла глаза и столкнулась с его взглядом — одновременно блестящим и тёмным. Чернота огромных зрачков почти не оставила места серой радужке.
Нужно успокоиться. Смириться. В конце концов, так уже было. Забыться. Ни о чём не думать. Утонуть в его чувствах и расслабиться. Тогда ей даже не будет больно. Да, физически будет совсем не больно.
Когда его возбуждённое тело прижало её к стене, Мэй зажмурилась. Видеть его лицо — знакомое до мельчайшей чёрточки, но теперь пугающе чужое — было невыносимо. Сейчас ей хотелось одного — чтобы всё поскорее закончилось. Эти немыслимые минуты, после которых можно будет вновь собрать себя из осколков. Слепить подобие прежней Мэй Фокс из каменного крошева, в которое вот-вот превратится её существо.
Застыв между жёсткими холодными камнями и жадным теплом человеческого тела, Мэй чувствовала, как горят под прикосновениями спина, грудь, бёдра. Она была почти уверена, что, открыв глаза, обнаружит на коже ожоги.