Мария Демидова – Попутчики (страница 23)

— Вот сейчас мне опять было бы проще соврать. Но мне нравится твоё поле. Просто предлагать его в качестве костыля человеку, которого почти не знаешь… Я ведь буду управлять процессом. Уставший и, возможно, слегка двинутый раздолбай, который, к тому же, в последнее время капитально заколебался чувствовать всё подряд. Не боишься, что я не остановлюсь вовремя и поломаю тебе поле? Не говоря о том, что я вообще-то не врач. Ты настолько мне доверяешь?

— Всего лишь отвечаю взаимностью.

Он глотнул шампанского, почти успев оправдать этим прихлынувшую к щекам краску. А потом долго молчал, явно не желая соглашаться. Однако ни протеста, ни попытки сменить тему тоже не последовало, и Мэй заговорила сама:

— Ты бы себя видел. Ты же сейчас прямо здесь свалишься. И что я буду делать? В запертом подвале, где даже сеть ловится через раз. Я не умею вскрывать замки.

Она ожидала, что Попутчик предложит уйти из университета прямо сейчас, чтобы избежать подобных неприятностей. Но он молчал, и это молчание напугало Мэй больше, чем его вид.

— Я же права, да? Чем ты вообще думал?

— Головой, — мрачно отозвался он. — Но не о том. Ладно. Давай руки.

— Вот так, ладонями вверх.

Голос был послушен и твёрд, хотя на самом деле Крис едва справлялся с волнением. Он был почти уверен, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет, и пообещал себе сделать всё возможное, чтобы из неё не вышло ничего плохого.

— Никакой самодеятельности, ладно? — Кажется, он повторял это уже во второй или в третий раз. — Ты не сенсорик и…

— И могу случайно себе навредить, — со смешком закончила Мэй. — Я поняла, Попутчик. Ещё с первого раза. Не переживай. Я послушная девочка и полностью в твоём распоряжении.

При этих словах она состроила такую очаровательно-ехидную гримасу, что Крис рассмеялся.

— Отлично. Я это запомню.

Он решительно протянул руки к доверчиво раскрытым ладоням.

Страх смешивался с любопытством и нетерпением, так что самым сложным было ждать. Попутчик, казалось, всё ещё сомневался. Мэй ощущала лишь тепло его рук над своими, и предчувствие прикосновения было почти болезненным.

Ещё пару минут после того, как ладони физика опустились и прижали её кисти к столу, Мэй казалось, что ничего не происходит. Она уже готова была решить, что их эксперимент провалился, не начавшись; уже почти испугалась своей беспомощности, когда мир начал меняться.

Едва коснувшись её поля, Крис понял, что всё получится. Предвкушение пробежало по нервным окончаниям.

Сейчас, когда защитные барьеры слетали с удручающей лёгкостью, почти каждое взаимодействие с чужим полем — будь то ночной визит Кристины или, как сегодня, настойчивое вмешательство Джин — вызывало желание разделить напряжение на двоих, позволить себе вздохнуть, разобраться в ощущениях, сосредоточиться и восстановить стену, которая ещё на какое-то время надёжно скроет его от утомительной окружающей энергии. Чувство было знакомым, но понимание, что на этот раз он без зазрения совести может воспользоваться щедрым предложением, добавляло новизны.

Его охватила жажда.

Сделать всё немедленно, наполнить чужое поле своей силой и своей болью, сбросить груз, который теперь — в одном касании от избавления — кажется невыносимым.

Нет.

Ему хватало выдержки раньше — хватит и на этот раз.

Крис терпеливо касался поля Мэй, изучая его ритм. Приручая. Чутко подстраиваясь под его колебания. Он ощутил, как меняется её пульс, как её дыхание замедляется, всё точнее попадая в такт его размеренным вдохам.

И лишь когда граница между двумя полями, похожими теперь, как гребни соседних волн, сделалась почти неразличимой, Крис наконец позволил ей исчезнуть.

По коже пробежали мурашки, будто сквозь лабораторию пронёсся порыв холодного ветра, которому, разумеется, неоткуда было здесь взяться. Мэй показалось, что воздух вокруг неё наполнился электричеством, сделался одновременно разреженным и упругим, и мягким, и сладким, и податливым, как песочное тесто. Она с удивлением осознала, что чувствует собственное поле. И что ей нравится его чувствовать — как нравилось бы чувствовать лёгкое платье — привычное, идеально подогнанное по фигуре, а потому удобное, придающее уверенности и не требующее постоянного внимания. Платье, которое носишь, как собственную кожу, не чувствуя ни скованности, ни стеснения.

Энергия пульсировала в каждой клетке, будоражила кровь, призывала к действию. Не опробовать эту силу, не зачерпнуть из бездонного колодца, пока он здесь, рядом, ощутим и доступен, казалось немыслимым расточительством…

Нет.

Крис поймал её желание раньше, чем оно успело переплавиться в действие. Сейчас, когда поле Мэй было таким восприимчивым, таким открытым и беззащитным, он был за него в ответе. Он не мог отдать его на волю соблазна — простого и обманчиво безопасного, как любой стоящий соблазн.

Близость энергосферы, которую он чувствовал через собственное поле и — мощным резонирующим эхом — через поле Мэй, привычно пьянила. Дарила восторг и надежду. Будила желания, которым не стоило появляться на свет. Потому что истина неизбежно призывала к порядку. Ты никогда не возьмёшь больше, чем сможешь вынести. И не вынесешь больше, чем позволено природой. Есть грань, которую ты не перейдёшь, потому что за ней — изначальный хаос, и он поглотил бы тебя, как море — дождевую каплю, если бы не надёжная преграда у самого края бездны.

Смириться с тем, что твоим возможностям положен раз и навсегда установленный предел, — трудно. Смириться с тем, что достиг этого предела, — почти невозможно.

Так стоит ли…

…засматриваться на то, что никогда не было и не будет твоим?

Когда ты — не сенсорик. И одно прикосновение к манящей силе ничего не решит и не изменит. Разве что собьёт с толку, вскружит голову, отзовётся в том, кто держит в руках твои руки, и твоё поле, и, быть может, отчасти — твою волю.

Стоит ли?

Нет.

Мэй почувствовала его поле — отчётливо, как своё собственное, и так близко, что это казалось почти запретным. Ощущения нарастали, наслаивались друг на друга: сухой жар его рук, биение сердца, электрическая дрожь под кожей, эйфория, страх, преувеличенно ровное дыхание, силовые барьеры вдоль стен лаборатории — жёсткие и жгучие, артефакты в ящике стола — колючий холод металла, восторг и лёгкость, и сила, и гулкая вибрация невидимого колокола, и боль, и нетерпение, и покрытая трещинами, но всё ещё прочная скорлупа, за которой сжался тугой пружиной кто-то, кому тесно, невыносимо тесно внутри себя самого…

Чего ты ждёшь?

Воздействовать на её поле было одновременно очень легко и почти невозможно. Как погружаться в прогретую солнцем морскую воду — и как вести корабль через рифы, не тревожа тончайшего кружева пены, готовой рассыпаться водяной пылью не от прикосновения даже — от дыхания.

Поэтому Крис почти не дышал. И с трудом удерживался от того, чтобы остановиться, прервать контакт, отстраниться от поля, которое принимало его так легко, так искренне, так безрассудно… С абсолютным и безусловным доверием, которого он не заслуживал. Которого никто не заслуживал.

И всё-таки он не остановился.

Глубоко вздохнул, и последние щиты рухнули, обнажая гудящий хаос, выпуская вихрь, вобравший осколки чужих и собственных эмоций, крошево физических ощущений, спутанные нити магических воздействий — всё, что Крис привык прятать где-то в недоступной глубине; всё, что он почти без усилий скрывал от Тины, с трудом — от Рэда, с отчаянной наглостью — от Джин.

Ураган рванулся прочь, заметался по связанным полям. Накатила головокружительная лёгкость. Впервые за полгода мир сделался прозрачным и кристально ясным. В груди вспенился смех, заскользил вверх, невесомыми пузырьками защекотал горло, и тишина лаборатории разлетелась вдребезги, когда он вырвался на свободу.

Упоение. Надежда. Почти уверенность. Кристаллы в приборах фонят силой. Эхо раздражения. Тень обречённости. Всё будет хорошо. Воля — такая горячая, что переплавляет возможность в обещание. Магия зимнего сада — терпкая, ровная, будто кристаллическая решётка. Обещание становится фактом. Боль. Слишком много полей там, наверху — нестабильных, навязчивых, цепких, как репей. Эйфория. Страх. Магия, которой можно коснуться. Магия вокруг — и внутри. Невозможного не существует. Боль — стальной обруч, сдавивший виски. Часы-батарейка на запястье. Возбуждение — собственное, чужое? Блузка, прилипшая к спине. Боль — будто нервные окончания проросли сквозь кожу. Слишком ярко. Слишком сильно. Слишком одновременно. Благодарность. Смех, разрывающий лёгкие. Отголосок силы — сочувственной и безжалостной. Непостижимой. Бесконечно прекрасной. До фейерверков под веками. До тошноты. Боль — толстый жгут в груди. Вина. Обида. Беспомощность. Одиночество.

Пожалуйста…

Она вся была — плывущее сознание, дрожь и невесомость.

Отчаянное желание вернуться к себе, к понятной замкнутости собственного тела пронзило её насквозь. И одновременно с ним пришёл страх — что непослушные руки, поддавшись неосознанному импульсу, разорвут контакт слишком резко, и она не вынесет, просто не сможет вынести контраста.

Паника затопила сознание, но лишь на мгновение, потому что не прошло и секунды, как чужие пальцы уверенно сомкнулись на запястьях взметнувшихся было рук.

Время возобновило ход не сразу. Мэй так и не поняла, сколько просидела не шевелясь, зажмурившись и проводя ревизию своих ощущений. Дорожки слёз высыхали на щеках, стягивая кожу. Тошнота отступала. Ноющая боль в висках не торопилась следовать её примеру. В остальном всё было почти привычным. Недавнее безумие отдавалось лишь исчезающим эхом.