Мария Демидова – Катализатор (страница 94)

Через двор проехала машина. Свет фар, проскользнувший между неплотно задёрнутыми шторами, прополз по потолку, и комната снова погрузилась в темноту. Колдунья перевернулась на бок и закрыла глаза. До поединка две недели. И нужно, чтобы за это время Эш не узнал о втором предсказании Лаванды. А ещё — чтобы он не узнал, как Джине на самом деле страшно. Значит — спектакль продолжится. Значит — ей снова придётся надевать маску девушки, которая ухитрялась видеть в мире и в людях только хорошее и, наверное, поэтому никогда ничего не боялась. Этой девушки давно нет. Но, может быть, внешнее сходство обманет страх, и он в кои-то веки пройдёт мимо.

В квартире было тихо, но Джин знала, что Эш не спит. Сидит в старом потёртом кресле, бессознательно постукивает пальцами по мягкому подлокотнику и подбирает аргументы. Зная, что ни один из них не подействует.

Джин прислушивалась к собственному дыханию и думала о том, смогут ли они с Эшем когда-нибудь принимать решения, не оглядываясь друг на друга. Интуиция говорила, что не смогут. Здравый смысл неохотно соглашался.

Они были намертво связаны десятками прочных нитей. Ответственностью. Обещаниями, данными пять лет назад, но не имеющими срока давности. Виной и благодарностью. Страхами и надеждами. Силой и слабостью. Ошибками прошлого и неизбежностью общего будущего. Они были связаны по рукам и ногам и всё равно отчаянно бились в этом коконе, ранясь о тончайшую, но неразрывную леску в попытках выгадать друг для друга глоток вожделенной свободы.

«Я эгоистка, Эш. И я не хочу платить за свободу такую цену. Поэтому её придётся заплатить тебе. Ты сильный, ты выдержишь. Я — нет».

— Знаешь, он такой беззащитный…

Джин вздрогнула, выскользнула из полусна. На секунду показалось, что голос сестры звучит где-то в комнате, а не в обострённом дремотой воспоминании.

— Он как рыцарь, который выходит на бой бесстрашно, без щита и забрала… Такой сильный и такой уязвимый… Ну чего смеёшься? Эх ты… Маленькая ещё — такие вещи понимать… Но знаешь, я бы, наверное, могла за него умереть…

«И кто из нас теперь маленький, а? Взрослая и опытная девятнадцатилетняя Пэтти…»

Колдунья уткнулась лицом в подушку, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий ком слёз.

«Ты не успела за него умереть, сестрёнка. Может, мне доведётся? Вот ведь досталось наследство… В придачу к фамильному амулету — вечная роль щита и забрала для контуженного рыцаря. Одни теряют в бою руки, ноги или на худой конец голову, а этому отшибло чувство самосохранения…»

Умереть за Эша — дело нехитрое. Куда сложнее не дать ему первым умереть за тебя, за кого-то другого или за всеобщее благо.

«Ну и ладно, — засыпая, подумала Джин. — Если этот мир требует убить одного человека ценой жизни другого, пусть катится к чертям. Я обойдусь без продолжения этой дурацкой истории».

Две недели пролетели, как одно мгновение, оставив в памяти лишь смутные обрывки ничего не значащих обыденных событий. Всё оказалось куда проще, чем представляла Джин. По крайней мере, разговоров о том, чтобы заменить её на арене, Эш больше не заводил. Всё шло по плану. До тех пор, пока однажды, придя домой, колдунья не почувствовала, что в квартире слишком тихо и пусто. Рука, привычным жестом коснувшаяся стены, не нащупала выключателя. Из пустых комнат дохнуло холодом. Сердце сжалось. Страх? Предчувствие?

Эша не было. Оружия на стене не было тоже.

Джин метнулась к двери, но та не открылась. Заперли? Кто и когда?

Страх. Путающий мысли, не дающий сосредоточиться.

Успокоиться. Нужно успокоиться. У неё, в конце концов, есть ключ. Она только что отпирала им эту самую дверь. Пальцы нервно шарили по стене и всё никак не могли нащупать выключатель. К чёрту свет.

Часы показывали без четверти двенадцать. Время ещё есть. Она должна успеть.

В сумке ключей не оказалось. Под непослушные руки попадало всё что угодно — кошелёк и бинты, перчатки и пузырьки с лекарствами, мотки шерсти, платки, расчёски, записки, чеки, обёртки от конфет… Пальцы путались в разноцветных нитках, кололись о шприцы и вязальные спицы. Джин уже не осознавала, что выбрасывает наружу из бездонной глубины. Она перекладывала вещи на тумбочке. Шарфы, шапки, книги, старые газеты валились под ноги. Время текло сквозь пальцы. К чёрту ключи. К чёрту двери. Высоту четвёртого этажа — туда же.

Боли не было. Асфальт оказался мягким и пружинистым. Джин даже не почувствовала приземления. Нахлынула толпа. Нескончаемый поток окружал, подхватывал, увлекал за собой. Колдунья билась в невидимых сетях, пытаясь сдвинуться с места. Стрелки башенных часов сливались, двоились, вращались то в одну, то в другую сторону.

Страх. Вгрызающийся в спину. Норовящий вырвать позвоночник.

— Вы опоздали, — сообщили из серой безликой пустоты.

Неправда.

Дверь телецентра слетела с петель. За пультами пусто. Что-то не так со зрением — никак не разглядеть изображение на мониторах. Где-то должны быть люди. Кто-то, кто сможет это остановить. Нужно только найти. Лабиринт коридоров и дверей. Холодные переходы. Каменные стены. Пустые комнаты. В лабиринте всегда нужно идти направо. Или налево?

Надо возвращаться. Наверное, она просто пошла не в ту сторону. Только за спиной всё не так, как было минуту назад. Минуту ли? Час? День? Год? Отсюда не выбраться. Это не лабиринт — это мышеловка. Всё было продумано с самого начала. Она ничего не сможет сделать. Её заманили в ловушку и теперь не выпустят — как ни кричи, как ни бросайся на стены.

Потолки всё ниже, коридоры всё уже. Бежать тяжело и неудобно, но в мозгу отчаянно бьётся и подгоняет единственная мысль. Ты опаздываешь. Опаздываешь. Опаздываешь.

С размаху врезаться в стекло. Снова не почувствовать боли. Стены — прозрачны. Пол — тоже. Внизу — пустые трибуны. На арене — люди, носилки, белая ткань, чёрный пластик. И никакой суеты.

Страх. Тисками сжимающий виски. Застилающий глаза. Разрывающий горло криком.

Стрелки часов режут пальцы. Если очень постараться, всё можно вернуть. Исправить.

— Не упрямься, Джин. Ты же знаешь, он сам этого хочет. Это его право.

— Я не дам ему умереть. И мне плевать, чего он хочет.

Патриция укоризненно качает головой.

— Ты неправа. Когда любишь, нет ничего важнее его желаний.

— Тогда хорошо, что я его не люблю.

Это даже не преграда. Так, мелочь. Взмах шпаги — и зеркало разлетается осколками. Один царапает щёку. Другой насквозь пронзает грудь. Острая боль парализует. Невозможно дышать. Вкус крови на языке. Перед глазами клочья алого тумана.

Кто-то сильный не даёт упасть. Обнимает. Прижимает к себе, пытаясь унять сотрясающую тело дрожь. От этого должно стать легче. Но у Джин в груди осколок зеркала. И теперь — не только у неё.

Эш совсем близко. У него на щеке — длинный шрам, на губах — кровь, в глазах — пустота.

А чего ты ждала? На что надеялась? Ты давно знаешь правила этой игры, и не тебе их менять.

— Всё хорошо.

Какое, к чёрту, хорошо?!

— Не бойся. — Тихо. Спокойно. Безапелляционно. — Просыпайся, Джин.

Слова звучат. Не воспринимаются напрямую сознанием, а именно звучат. Это очень важно. Это делает мир настоящим.

Мышцы свело судорогой. Кружится голова. Вдох. Вдох. Вдох…

— Тш-ш-ш…

Уверенная ладонь скользит по плечам и спине, снимая напряжение.

— Всё хорошо, Джин. Выдыхай. Медленно. Слушай меня. Вдох. Выдох. Не торопись. Вдох. Выдох…

Голос гипнотизирует. Тело подчиняется автоматически.

Реальность наполняется ощущениями. Чужое сердце размеренно ударяет в висок. Собственное — отплясывает чечётку в горле. Терпкий травяной запах геля для душа. Тёплая спина под онемевшими от напряжения пальцами. Тяжесть в груди. Пересохшие губы. Дрожь, слабость и холодный пот.

— Пока я рядом, не случится ничего плохого, — пообещал Эш. — А я никуда не уйду.

Облегчение. Безопасность. Бессилие и безволие. Кратковременное, сладкое и жуткое в своей абсолютности. Ощущение, несколько лет назад напугавшее Джину настолько, что наутро, второпях собрав вещи, она сделала вторую отчаянную попытку переехать от Эша в общежитие.

Тогда он впервые вытащил её из цепких лап кошмара, который колдунья не смогла сбросить сама, и сидел вот так же на краю кровати, прижимал к груди своего тяжело дышащего донора, шептал что-то успокаивающее, гладил по спине. Тепло чужого тела, уверенные прикосновения гасили панику, расслабляли сведённые мышцы, позволяя отдышаться, заставляя доверчиво обмякнуть в сильных руках. Тогда вместе с облегчением пришли стыд и запоздалое осознание того, что она оказалась в чужом городе, вдали от сколь-нибудь близких друзей, в одной квартире с практически незнакомым мужчиной. Сильным, властным, привыкшим получать желаемое. Что, если он захочет… На подлеца Эш не походил. С другой стороны, Эдвард тоже поначалу не производил впечатления человека, способного закрутить роман со студенткой, чтобы украсть её амулет.

О новой причине её беспокойства Эш догадался через несколько дней, заметив, что Джин опускает глаза при встрече и вздрагивает от случайных прикосновений.

— Ты что, меня боишься?

Колдунья помотала головой, но сжатые пальцы и взгляд, будто приклеившийся к столику кафе, были достаточно красноречивы.

— Я никогда не причиню тебе вреда, Джин, — заверил Эш. — И я никогда не воспользуюсь твоей слабостью. Я просто пытаюсь помочь.