Мария Демидова – Катализатор (страница 40)

Силы пришли в равновесие. Где-то на самой грани возможного. На собственные чары энергии почти не осталось. Поле едва успевало восполнять потери. Тревожный сигнал звучал всё надрывнее. Распахнулась дверь.

— Почему посторонние в палате? — воскликнул седой врач. — Как вы сюда попали?

Вызвать охрану он не успел. Потому что в этот момент Эштон Скай открыл глаза.

Врач и вбежавшая за ним дежурная медсестра засуетились вокруг постели. Судя по их возбуждённым голосам, пациент мало чем отличался от восставшего покойника.

Эштон не обращал внимания на суету. Он прислушивался к ощущениям. И они озадачивали. Историк чувствовал себя почти здоровым. Но вот поле… Оно было чужим. То есть, конечно, своим, но наполненным исключительно внешней, донорской силой. И это состояние не менялось: собственной энергии не было. Эштон взглянул на стол с артефактами — теми, что должны были служить батарейками, но, видимо, не служили. Взгляд скользнул по пустым больничным кроватям, рядом с которыми на таких же столах лежали казавшиеся здесь совершенно лишними предметы — от колец и очков до костяных фигурок и портсигаров.

В памяти вспыхивали яркие кадры. Кафедра военной истории. Обычный беспорядок. Привычные разговоры. Леон и Сара пылко обсуждают очередной хитро заряженный артефакт. Марк входит в кабинет вслед за Эштоном. Они одновременно приближаются к спорящим коллегам… и…

Даже от воспоминания бросило в дрожь. Воронка. Жуткая, беспощадная воронка, высасывающая силу. И она не снаружи. Она внутри. Она и сейчас там. Тянет энергию из донорского поля, которое почему-то продолжает её отдавать. Спокойно и ровно. Это невозможно. Таких доноров не бывает! Этот человек должен сейчас лежать без чувств, на грани жизни и смерти…

Эштон обернулся. Девушка стояла в углу, вжавшись в стену. Медики, казалось, вовсе её не замечали, да и пациент засомневался в собственном зрении — фигура была зыбкой, почти прозрачной. Взгляд упорно отказывался фиксировать детали внешности, но… Спину окатило холодом. Эштон не верил в призраков, но ведь он сам только что был у порога смерти. Или уже за порогом? Он зажмурился, снова открыл глаза, несколько раз моргнул, старательно сосредотачивая внимание на странном фантоме, и наконец встретился с девушкой взглядом. Морок рассеялся. Та, кого он надеялся никогда больше не увидеть, смотрела на него широко распахнутыми глазами и теребила кожаный браслет на предплечье. Эштон взглянул на собственную руку. И резко поднялся. Закружилась голова, но он устоял на ногах.

— Я пойду. Спасибо за помощь.

Врач попытался усадить пациента обратно на кровать.

— Что вы! Мы должны убедиться, что с вами всё в порядке! — затараторил он.

— Поверьте на слово. — Эштон решительно отцеплял от рук и груди датчики. — Я абсолютно здоров. Спасибо, вы очень много для меня сделали. До свидания.

— Что вы? Куда вы? У вас, наверное, шок!

— Наверное, — не стал спорить пациент и быстро пересёк палату.

— Но это же уникальный случай! — прибег врач к последнему доводу. — Мы должны тщательно вас обследовать!

В устах лейского медика эти слова казались приговором. Эштон сгрёб Джину в охапку и вытолкнул из палаты. По коридорам они пролетели без препятствий — отводящие взгляд чары ослабли, но всё-таки действовали. Через несколько минут беглецы оказались во дворе больницы, и опомнившаяся Джин потянула спутника к маленькой зелёной машине. Илона стояла возле водительской двери, сжимая в пальцах сигарету, догоревшую почти до фильтра, и не отрываясь смотрела на приближающуюся к ней пару. В нескольких шагах от матери Эштон замер. Узнать в этой растрёпанной ссутулившейся женщине с невероятно усталым взглядом Илону, статную, всегда элегантную, одетую с иголочки и бесконечно уверенную в себе, было сложно.

— Сколько прошло времени? — потрясённо пробормотал Эштон.

— Две недели, родной. Тебя не было две недели.

Кристина зашла глубокой ночью, увидев, что из-под двери всё ещё пробивается бледная полоска света. Принесла крепкий сладкий чай и плитку горького шоколада. Сейчас кружка была пуста, от шоколадки осталась от силы четверть. Откусывая очередную порцию, Джин поморщилась.

— Ненавижу горький шоколад.

— А зачем покупаешь?

— Как лекарство. Поле не восстанавливает, но мобилизует неплохо.

Они сидели в полумраке и разговаривали шёпотом. Эш беспокойно спал и выглядел непривычно уязвимым. Будить его Джина не хотела, но и выйти из комнаты не решалась.

— Зачем вам вообще понадобилось сбегать? — продолжила расспросы Тина. — Вы же не совершили никакого преступления. Ну пробралась ты тайком в палату…

— Ага. И спасла пациента, которого, по всем научным выкладкам, спасти было невозможно. Нас обоих на атомы разобрали бы. Причём, зная лейских учёных, возможно, что и буквально. Начали бы копать, а у меня в анамнезе ещё одно чудесное исцеление… В общем, не знаю, как Эш, а я точно из больниц и лабораторий не вышла бы.

— И вас не искали?

— Искали, конечно. Полицейские на следующий же день приехали к его родителям. Но тут нас Грэм спас. Это папа Эша. Настоящий сумасшедший учёный, влюблённый в свою работу и знающий всё о дикарях Южного континента. Он рассказал полицейским душещипательную историю о том, как его обезумевший от пережитого сын пришёл в себя в больнице и, восприняв ремиссию как знак свыше, первым же рейсом улетел в Дардару, искать просветления и окончательного исцеления у тамошних лекарей. Он так запудрил полицейским мозги этой Дардарой, что те уже не знали, куда деваться и как сбежать. В итоге ушли ни с чем, попросили только предоставить подтверждение этой версии. Грэм сразу написал своему приятелю, другому учёному, который как раз жил где-то в дардарских лесах, и тот помог нам поддержать легенду. В общем, в Зимогорье Эш приехал уже якобы после лечения у каких-то полудиких шаманов. Ни о каких чистых исследованиях после такого вмешательства и речи быть не могло. А я вполне сошла за влюблённую студентку, которая сначала тайком пробралась в палату любимого учителя, а потом ломанулась вместе с ним в жаркие страны.

— То есть реально ты влюбленной студенткой не была? — с сомнением уточнила Тина.

Джин прыснула и зажала рот ладонью, чтобы не рассмеяться.

— Тин, мы тогда даже знакомы толком не были. Пару раз он вёл у нас лекции, ещё раз или два мы просто разговаривали, ну и в коридорах кивали друг другу иногда. Какая тут могла быть влюблённость? Просто… Он должен был жениться на моей сестре. Да и вообще был единственным из пострадавших при взрыве, кому я ещё могла помочь. Вот и всё.

— Трудно поверить, — призналась Кристина.

— Вот и Грэм не поверил. Всё дочкой меня называл. А Илона…

В научном городке Эштон и Джина прожили почти два месяца. И если Грэм был уверен в царящей между донором и пациентом идиллии, то проницательная Илона не могла не заметить равнодушной холодности, которой были овеяны отношения этих случайно оказавшихся связанными людей. Они жили как будто сами по себе. На близком расстоянии донорская связка работала стабильно и не требовала сознательного вмешательства, поэтому Джин могла спокойно погрузиться в учёбу, чтобы хоть отчасти восполнить резкое сокращение возможностей поля знаниями и тренировкой.

Эштон тоже с головой ушёл в книги, пытаясь найти хоть какой-то путь к исцелению. Положение пациента, живущего за счёт донорской силы, он воспринимал как временное неудобство и надеялся вскоре вернуться к обычной работе. Но надежды разбивались о суровую реальность. Лекарство не находилось, и Эштон, казалось, начал смиряться с этой беспомощной зависимостью. Проявившаяся в нём покорность судьбе казалась хорошим знаком Джине и до полусмерти пугала Илону.

Поддержание донорской связи на расстоянии требовало серьёзных усилий, поэтому, когда Эштон заявил, что нашёл работу в Зимогорье, Джина тоже начала собираться в путь. Илону предстоящий отъезд с каждым днём тревожил всё больше. Она пыталась отговорить сына, а поняв, что это бесполезно, начала засыпать Джину вопросами.

— И ты действительно готова бросить учёбу?

— В Зимогорском университете неплохой медицинский факультет, — спокойно отвечала Джин. — И там не так придирчиво относятся к возможностям поля.

— А если соскучишься по Лейску? По родным местам? Ты вообще когда-нибудь уезжала так далеко от дома?

— У меня здесь нет дома, — пожимала плечами Джина.

Илону это не успокаивало. В день отъезда она предприняла последнюю попытку.

— Родной, ты точно не хочешь остаться? Неужели обязательно уезжать так далеко?

— Мне предложили хорошую работу, — ровным голосом ответил Эштон. — В университет я вернуться уже не смогу, даже если его снова откроют. У меня ведь больше нет активного поля. А там — должность ассистента, помощь в учёте экспонатов, теоретические исследования, бумажная работа… В общем… Поспокойнее.

Илона хотела что-то сказать, но губы её задрожали, и она торопливо вышла из гостиной.

«Бумажная работа — это хорошо, — думала Джин. — Это безопасно и не энергозатратно. Он будет сидеть в своём музее, я поступлю в университет, поселюсь в общаге… Зимогорье — небольшой город, связку при всём желании сильно не растянешь. Если повезёт, можно будет почти не видеться…»

Не то чтобы общество Эштона было ей неприятно. Но, глядя на неё, он видел совсем другую девушку. Это раздражало и вызывало досаду. И будило воспоминания. Так что перспектива переехать в город, который позволит донору и реципиенту существовать автономно, её больше радовала, чем беспокоила.