Мария Чернышова – Время скитальцев (страница 97)

— Да у него жена в доме осталась, — мрачным тоном ответил староста. — И дети — парень с девкой. Они ж всей семьей здесь работали. Они все в доме.

Стефан Ройтер выругался. Эрме едва не последовала его примеру.

Все усложнилось в разы. С появления гулены прошло часа три. Если кухарка с отпрысками не успела забиться в какой-нибудь погреб или чулан и закрыться там, все они либо мертвы, либо заражены «ржавым безумием».

Итого, в доме или гулена и четыре трупа или в самом худшем случае четыре гулены. И судя по всему, жители деревни уже готовились избавиться от заразы на корню.

Эрме не могла отдать такой приказ. Знала, что сие есть слабость, знала, что должна… Знала, что девять из десяти, девяносто девять из сотни скажут, что она поступила мудро. Что правитель должен уметь быть безжалостным. Но тот, сотый, посмотрит на нее исподлобья, взъерошит седой ежик волос и спросит: были ли другие пути?

И что она скажет? Что желала разобраться быстро и наверняка? Или так и не сможет найти ответа?

Эрме смотрела на садовника, и ее захлестывали попеременно жалость и брезгливое презрение. Он ведь мог предупредить, мог по меньшей мере крикнуть…

— И ты не попытался спасти свою семью? А теперь просишь, чтобы кто-то рисковал жизнью, делая то, что должен был сделать ты? Что обязан был сделать ты?

— Да трус он. Все они такие — драться с гуленой им стремно, палить дом — вроде как совесть жмет, а заплатить тому, кто готов сделать грязную работенку — жаба душит. Третий час брешутся и еще три пробрешутся. Трусы безнадежные.

Этот грубый, низкий, чуть рокочущий, словно рычание озлобленного пса, голос раздался откуда-то из-за спины. Эрме повернула голову и увидела человека, сидевшего на земле под жердяной изгородью. Человек сгорбился, опираясь спиной на жерди, и смотрел на нее в упор взглядом, полным недоброй ядовитой насмешки. Такими глазами смотрят отщепенцы, бродяги, люди, которым нечего терять. Люди, которые убьют за медяк, ибо настолько нищи, что мелкая монета для такого дороже жизни, что чужой, что своей.

На вид человек вполне оправдывал такое предположение, ибо с плеч его свисало тряпье, которое сложно было назвать одеждой. Грязная и драная сорочка не по размеру, без ворота и шнуровки, изодранные штаны, оставлявшие голыми щиколотки, босые ноги, покрытые черной коркой из крови и застарелой грязи — все говорило, что этот тип достиг дна и с него не подымется. Под стать наряду было и лицо.

Щеки человека была изрыты давними, уже сглаженными рябинами, что оставляет гнездовая оспа, а само лицо казалось каким-то болезненно-серым, практически в тон прямым пепельно-серым лохмам, которые, казалось, остриг пьяный стригаль овечьими ножницами в темноте. Серая щетина, сквозь которую краснели поджившие порезы, густо покрывала лицо.

— Заткнись, пес! — крикнул староста. — Мы не идиоты, чтобы верить такому отребью.

— Вы сборище трусов и жлобов, — отозвался мужчина, поднимаясь на ноги. — Мало того, что вы рядитесь и бранитесь, вместо того, чтоб пойти и сделать дело, так еще и отталкиваете того, кто готов оказать услугу.

— И какие же услуги ты предложил? — спросила Эрме.

— Я сказал, что войду в дом и порешу каждого гулену, кто на меня кинется. Если баба или юнцы еще не пошли, что вряд ли, я вытащу их всех наружу. Ежели они пошли по-тихому — запру покрепче, и пусть доктора решают. Выполню работу — получу награду. Все просто, но эти дурни так трясутся над своими денежками, что не могут никак решиться. А время-то идет. А ну как они сейчас выйдут — все четверо? Жарко здесь станет? Весело⁈

— И сколько ты запросил?

— С селян — по десять северо за башку, — ответил он, делая несколько шагов вперед и останавливаясь неподалеку от легионеров. — А с вас, монерленги, ежели интерес имеете, возьму пятьдесят декейтов и лошадь.

— Ни пса себе расценки! — присвистнул Матиас Граве. — Дорого ж ты себя ценишь, бродяга.

— За меньшее сам иди, — отозвался нищий.

— И почему же ты так взвинтил цену? — поинтересовалась Эрме.

— С этого жлобья, — он кивнул на крестьян, — мне больше не взять. А вы здесь — власть, а у власти ценники иные. А еще потому, монерленги, что вы охрану-то свою захотите поберечь!

Он усмехнулся, по-песьи вздернув верхнюю губу и обнажив гнилые зубы.

Эрме промолчала, размышляя. Она понимала, что придется выбирать: либо поджечь дом, либо приказать легионерам зайти внутрь и проверить, живы ли слуги. Послать одного нельзя. Двое, трое, все четверо? Крамер ведь в стороне не останется

Нет, решила Эрме. Ни один не пойдет. Эти люди слишком долго были рядом с ней, чтобы так запросто рисковать ими. Они не заслужили риска окончить жизнь «ржавыми безумцами».

Был вариант дождаться подкрепления, но пока весь отряд явится сюда, пройдет еще время, и без того крошечный шанс, что люди выжили, исчезнет. Идти внутрь будет просто незачем.

Бродяга прикинул верно.

— Я дам тебе пятьдесят декейтов, — ответила она. — А деревня, — Эрме обернулась к старосте,

— даст тебе лошадь.

— Джиори монерленги! — воззвал мэтр Фабио. — В деревне нет лошадей! Только мулы и ослы…

— На осле сам катайся! — отозвался бродяга. — Ладно, так и быть, сделаю скидку: обойдусь без лошади, коли, один из ваших бронированных ребят подвезет меня на своем коне до Виоренцы.

— Ишь чего удумал, — проворчал Ройтер, но поймал взгляд капитана и замолчал. Крамер прекрасно понимал, как складывается ситуация.

— Я добавлю тебе десять декейтов и иди пешим, — предложил капитан.

— Не пойдет, — отрезал оборванец. — Вы уедете, я останусь. С деньгами. И эти жлобы вдруг станут смелыми — двадцать рыл на одного. Не желаю, чтоб меня отоварили колом по башке или насадили на вилы, как клок сена.

— По себе не меряй, гаденыш!

— А я по вам меряю, — отозвался бродяга. — Мне ваши рожи все говорят.

— Согласна, — сказала Эрме. — Пятьдесят декейтов и место на крупе коня.

— Слово Саламандры? — уточнил бродяга, скалясь во все зубы. — Отсюда и до врат Виорентиса?

— Назвался бы для начала, наглец! — оборвал его Крамер. — Монерленги не раздает свое слово, как милостыню, всем подряд.

— Имя мое ни пса тебе не скажет, греардец. Но коли желаете: Родриго Бастьен дейз Вилремон.

Дейз⁈ Этот оборванец носит эмейрский дворянский титул. Пусть самый низший, но…

Как человек благородной крови мог довести себя до такого убожества⁈ До такого скотства⁈

— Что-то не верится, что ты дейз. Судя по твоей одежде, ты мародер, обирающий трупы, — заметил Крамер с брезгливой неприязнью.

— Бывало и такое, — без всякого стеснения сознался оборванец. — Мертвяку шмотье без надобности, а жизнь, она много требует. Жрать, пить, спать в тепле… Ты собачатину не пробовал, капитан? Ниче так мясцо…

Да он глумится над нами, со злостью подумала Эрме. Понимает, что нужен, и глумится. Он либо безрассуден и нагл до крайности, либо глуп. Но он нужен.

— Слово Саламандры, — сказала она.

Оборванец согнал с лица усмешку.

— Тогда приступим.

Он резко развернулся и ринулся к крестьянам так, что они поневоле отшатнулись.

— Дядюшка, отдай-ка топор, — проговорил он, выдергивая из рук обомлевшего старосты его оружие. — Ты все равно его как колун держишь.

Староста вздумал протестовать, но Родриго крутанул топором чуть ли не перед носом почтенного Фабио, и тот покорился неизбежности.

— Сойдет, — удовлетворенно произнес оборванец и вновь повернулся к Эрме.

— Значит так, — начал он. — Мне потребен помощник. Даже два, а точнее три.

— А кукиш с маслом не потребен? — спросил Отто Эбберг. — Уговору не было.

— Уговор был, что в дом я пойду один. Я и пойду один. Мне нужны помощники снаружи дома.

— Объяснись, — велела Эрме.

— В доме две двери. Эта — он ткнул пальцем в залитое кровью крыльцо. — и задняя, для слуг. Гулена запер обе. Если я проберусь в дом и найду кого живого и в разуме, я отведу его к задней двери, сниму засов и вытолкну наружу. А мой помощник должен будет по моему крику быстро закрыть дверь. «Быстро закрыть» значит очень быстро и припереть покрепче. Там стоят бочонки, можно ими завалить.

— Почему не к передней?

— Если прислуга и успела спрятаться, так в задней части дома, пока гулена шел через господские покои.

— А откуда ж ты знаешь, что задняя дверь заперта?

— А я сходил да подергал ручку, пока эти тут… совещались.

Он произнес последнее слово все с той же презрительной усмешкой.

— Ну что, селяне? Кто смелый? Кто постоит в карауле у задней двери?

Крестьяне переглядывались и молчали.

— Эй, садовник! — окликнул Родриго. — Пошли давай!