Мария Чернышова – Время скитальцев (страница 96)
Мир покатился в пропасть, а потом болезнь внезапно словно сама собой пошла на спад, и законы со временем смягчили, разрешив лекарям все же на свой страх и риск пытаться исцелять «тихих гулен». И, видят Благие, лекари пытались, но без толку. «Гулены» все так же одержимо пытались вырваться на волю и либо умирали в заточении, либо заражали или расправлялись с теми, кто пытался помочь. Ни одного случая исцеления. Ни единой надежды. Лишь отчаяние и смерть.
Приметы пошедшего, словно признаки некоего демона, и по сей день фламины заучивали с детворой наравне с молитвами Благим.
Пожалуй, законы против «ржавого безумия» были тем единственным, что скрепляло герцогства Тормары. Менялись правители, города грызлись меж собой, заключая и расторгая союзы, но законы против «гулен» были едины и неизменны. Убей пошедшего, чьи руки уже обагрены кровью, ибо смерть уже убившего «ржавого безумца» — зло неизбежное. Ибо иначе он убьет тебя.
Кошмарный сон любого тормарского врача, потому что лекарь, встретившийся с этим злом и явственно опознавший гулену, обязан был возглавить борьбу. Сбежавший и уклонившийся лишался лекарского знака, права практиковать и записывался в Реестр Отступников Виорентийской Школы, Фортьезского Магистериума, Метофийского Братства и полдюжины других мелких медицинских школ, как предатель и трус.
Эрме так надеялась никогда не встретиться с этим злом. Благие до поры миловали. Она еще ни разу не видела живого пошедшего. Только посмертные слепки в Школе да цветные рисунки в учебнике. В последние лет двадцать вспышки были редки и кратки. Вот Фернан Руджери говорил, что в молодости дважды сталкивался с болезнью лично и еще дважды выезжал на расследования последствий. Однако он, обычно щедро делившийся с Эрме подробностями случаев из своей обширной практики, здесь ограничивался кратким: «сделал, что мог, а мог я мало».
Эрме могла лишь предполагать, что ожидает там, за поворотом усаженной липами аллеи.
Но одно было яснее ясного — ничего доброго.
Липовая аллея оказалась неожиданно длинной. Они двигались неторопливой рысью, озираясь по сторонам и всякий миг готовясь к нападению. Но до времени все было спокойно, лишь деревья шелестели тяжелой запыленной листвой.
Липам полагалось цвести, но жара убила и цветы, и медовый аромат.
Первым знаком был труп собаки. Беспородная черно-белая псина валялась в пыли, выставив неестественно заломленные лапы. Кровь из разорванного горла темной лужей растеклась вокруг, впитавшись в дорожную пыль. Над собакой уже вовсю вились жирные зеленые мухи.
Ройтер, вскинувший было кулак, опустил его.
— Собака-то почему? Неужто так голоден был? — хрипло спросил Эбберг.
— Может, выла?
— Ему все равно, — сказала Эрме. — Собака, кошка, человек — любая живая тварь…
Она смотрела в сжатую в предсмертном оскале пасть и вдруг поняла, что еще чуть-чуть — и повернет назад. Опозорится на весь белый свет.
— Капитан…
— Ройтер, что встал? Мертвой псины испугался? — рявкнул Крамер, и Стефан резко послал коня вперед, словно разрывая вязкую паутину.
Блудница косилась на падаль, нервно прядая ушами.
— Надо, красавица, — прошептала Эрме, наклоняясь к голове кобылы и ласково глядя ее по шее. — Надо.
Больше всего Эрме боялась, что они опоздали, и деревня полна «гулен». Что делать тогда? Убираться прочь, дожидаясь подкрепления, а после ставить заграждения и отстреливать из арбалета каждого, кто попытается прорваться? Каждого мужчину, женщину, ребенка, ветхую старуху, ибо будет ужене понять, кто «тихий», а кто нет?
Благие, не допустите! Если суждено пролиться крови, пусть это будет малая кровь.
И потому, когда дорога вырвалась из аллеи и свернула к домам, и Эрме различила гул голосов, она возблагодарила Благую Инфарис со всей страстью. В деревне были живые люди. И не просто были — они орали, спорили и ругались.
Словом, делали все то, что свойственно нормальным людям.
Ройтер тоже услышал голоса. Приободренный звуками брани, он пришпорил коня, и они бодрой рысью ворвались на пыльную деревенскую улицу и пронеслись по ней, распугивая кур, навстречу группе людей, гудевшей неподалеку от одного из домов — здания в два этажа, выступавшего из зарослей желтой акации.
Завидев всадников, толпа прекратила ор и вопли. Люди развернулись, уставившись на Эрме и греардцев так, словно они были Вестниками Зари и только что свалились с неба вместе с лошадьми и оружием.
Наверно, со стороны это и впрямь выглядело как чудо.
Здесь было человек с пятнадцать мужчин и парней и около десятка женщин разного возраста. Все одеты по-крестьянскии вооружены — теми предметами сельского труда, что селяне при случае привыкли использовать в качестве оружия: вилами, цепами, серпами и кольями из оград. Двое мужчин держали в руке горящие факелы.Девчонок и молоденьких девушек Эрме не приметила: считалось, что они вследствие неокрепшего разума первые поведутся на пошедшего, а вот пара-тройка особо смелых мальчишек имелась: они жались к изгородям поодаль, готовые чуть что дать стрекача.
Все это Эрме увидела и оценила общим планом. Первым делом в глаза бросилось иное. Одинокий человек, что стоял посреди толпы на коленях, безнадежно и умоляюще вглядываясь в лица односельчан. Люди отводили взгляды, словно стыдясь и желая отодвинуться, защититься от этого испуганного молящего взора.
Что-то здесь было нечисто.
По толпе прошелестел шепоток. Эрме ясно различила слово «саламандра», повторенное с десяток раз. Эрме это не тронуло: времена, когда она смущалась от людского внимания к себе миновали безвозвратно.
— Что случилось⁈ — крикнула она, чувствуя, как облегчение сменяется раздражением. — Почему вывешен заразный флаг, а вы толчетесь здесь, точно мошкара над лужей? Где пошедший?
— Флаги подняли по моему приказу, джиори, — с поклоном ответил невысокий мужчина, судя по чистой одежде, умытому лицу и крепкому топору на длинной рукояти — местный староста. — Я Фабио Лысый, здешний глава деревни. А «гулена», он в доме затаился — хозяйской кровушки испробовал, поокреп, теперича ночи ждет.
— Это точно пошедший? Влез в дом и спрятался? — не поверила своим ушам Эрме. — Ты ошибся, мэтр Фабио. — Сюда, верно, забрался бандит с большой дороги. Дом добротный, видно, что зажиточный, вот он и польстился на добычу.
— Прошения просим, джиори, — ответил староста. — Только нету ошибки. Вот он, — староста указал на человека на коленях, — служил у старого мэтра садовником, так он все видел.
— У него рожа была, как будто ржой изъеденная, — провыл мужчина. — Гной красный по щекам тек, и он шатался Я розы стриг, так за кустами притаился и видел, как он идет. Он на крыльцо поднялся и за дверное кольцо взялся — и ну стучать…
— Гулена? Постучался в дверь? За кольцо? — Матиас Граве хрипло рассмеялся. — Да ты врешь, пьяная скотина! Сроду не видывали, чтобы гулены в дома стучались. Если дом им поперек пути встанет, они либо обойдут, либо будут башкой о стенки биться, пока лоб в кровь не обобьют. Не помнят они, как в дома по-людски заходят!
— А этот помнил! — взвыл садовник. — Всеми Девятьми поклянусь! Алтарные камни поцелую! Вот джиор, не чуя беды, ему и отворил… а он… он…
— Что ж ты не крикнул своему господину, дурень⁈
— Да язык у меня отнялся! Я аж подумал, что сам гуленой становлюсь…
— И что дальше? — перебил его Крамер.
Эрме молча указала рукой на ступени дома. Желтые известняковые ступеньки были залиты уже побуревшей, свернувшейся кровью. Потеки крови были и на двери. Много крови.
— Где тело?
— Так это… в доме…
— Так в дом он его затащил⁈ Ты сам видел⁈
— Я бежать бросился… слышал, только как дверь закрывается и…
Он запнулся.
— Ну! — рявкнул капитан.
— Засов заскрипел…
— Ну, это уже ни в какие ворота! — взорвался Крамер. — чтобы гулена дверь на засов закрыл. Он животное, слышишь ты! Безмозглое кровожадное животное!
Эрме внезапно стало знобко в мокрой от пота рубашке и бронированной куртке.
— Курт, иди сюда, — позвала она, разворачивая Блудницу в сторону. Капитан повиновался.
— Курт, бродильцы тоже никогда не нападали общей стаей. Никогда не выжидали в засаде. Никогда не пытались окружить. Они тоже всегда считались тупыми тварями…
Капитан слегка побледнел.
— Что ж он, не врет, этот нытик?
— Не знаю. Но для нашей безопасности мы должны допустить, что он сказал правду…
Что там, в доме есть человек, ставший чудовищем, способным голыми руками расправиться с другим человеком. Сильный, безжалостный и сберегший достаточно осколков прошлого разума, чтобы жить, прятаться, идти и убивать.
Сколько людей заразится, если он ускользнет и пойдет дальше? Сколько погибнет, пытаясь его остановить?
Курт обернулся и посмотрел на крестьян.
— И что ждете? — спросил он. — Поджигайте дом.
Крестьяне переглянулись, словно слова Крамера разрешили какое-то сомнение. Эрме все это не нравилось: и поспешное решение капитана, и зажженные факелы, чадящие на ветру. Уже зажженные.
— Курт, стой! — Эрме вскинула руку. — Не торопись.
— Госпожа, смилуйтесь! — простонал садовник, так и не поднимаясь на ноги. — Пощадите, госпожа! Не надо…
— Что такое? Встань и говори ясно!