Мария Чернышова – Время скитальцев (страница 89)
Одо только головой покачал. Быстрота, с которой девушка мыслила и принимала решения, сбивала с толку.
— Я… мне нужно идти, — пробормотал он. — Поздно уже.
Она кивнула.
— Пойдем, провожу тебя.
Они прошли к дверям — не к тем, через которое явился Одо, а к другим, малым, выводящим в незнакомый переулок, тенистый и пустынный. Небо светлело, было почти свежо и спокойно. Ночь покидала Виоренцу.
Девушка повесила фонарь на крюк на крыльце.
— Знаешь, что еще делают с гонцами, приносящими добрые вести? — внезапно спросила она. Одо только пожал плечами. У него не осталось сил разгадывать загадки.
Зеленоглазая вдруг приблизилась вплотную, так что Одо различил веселые искорки ее взгляда, и вдруг легким движением положила ладони на его плечи и прижалась губами к его губам. Одо совершенно растерялся, а когда опомнился, миг был уже безвозвратно упущен.
Девушка отстранилась и взбежала обратно на крыльцо.
— Удачи, гонец, — улыбнулась она.
И захлопнула дверь, оставив ошарашенного Комара на улице.
Куда Одо пошел дальше, он помнил с трудом. Просто тащился переулками, пялясь на светлеющие звезды. Все вокруг кружилось так, что Комар уже с трудом разбирал, где сон, а где явь.
Слишком много всего свалилось на него за две эти ночи. Мир словно сорвался с места, заставив события нестись в бешеном темпе. Вчерашняя драка на мосту, вонючая камера префектории, легкие деньги, вскружившие голову сильнее вина, ночной город, обдавший жарой и соловьиными трелями, страшные глаза каменного человека и жуткий голос, сам собой ворвавшийся в мысли…
И губы на его губах — мягкие, теплые губы, подарившие легкий привкус мяты.
Идиот! Он понять не успел, не то что ответить. Вот Гвоздь бы точно не растерялся!
Слишком много для одной краткой весенней ночи. Для одной головы. И для одного неспокойного сердца.
Опомнился он, лишь когда пробил первый утренний колокол. Комар огляделся и понял, что в своей прострации добрел аж до самых Серых ворот. Рассвет румянил небо и городские крыши. Надрывались, приветствуя солнце, петухи. Скрипели двери. Виоренца просыпалась, готовясь к новому дню, полному суеты и рутины.
Из-за ворот раздался требовательный сигнал горна. Стражники оживились, торопливо растаскивая внутренние створы. Слышались команды понимать решетку и отворять внешние ворота. Это было необычно — ведь все городские ворота открывали лишь после второго колокола, дабы горожане не забывали об утренней молитве.
Одо вместе с кучкой ранних пташек, ожидающих возможности выбраться за стены, подошел поближе — полюбопытствовать.
Загадка разрешилась быстро. Как только решетка поднялась, раздалось лязганье подков, и на площади перед воротамипоказались верховые легионеры-греардцы. Алые ящерицы на плащах илатах объяснили все еще прежде, чем Одо разглядел за спинами воинов женщину верхом на тонконогой беррирской лошади.
В город вернулась Саламандра.
Глава четвертая
Призраки прошлого
— Кто так ставит палатку, скажите на милость⁈ Перекосилась вся! У тебя руки откуда растут⁈
Молоденький легионер, недавно зачисленный в гвардию Саламандры, вздрогнул от громоподобного голоса Терезы, опустил топорик, обушком которого забивал колышки, и с умоляющим выражением лица уставился на командира. Капитан Крамер возвел глаза горе, но промолчал. Лишь легонько кашлянул, привлекая внимание.
— Тереза, уймись, — не поворачиваясь, сказала Эрме. Она сидела на камне и смотрела, как дотлевает широкий закат над долиной Ривары. — Займись делом.
За спиной раздалось сдержанное фырканье, но результат оказался достигнут. Тереза перестала донимать легионеров, что растягивали парусиновый шатер, и отправилась подальше, к кострам, — контролировать приготовление ужина. Эрме мысленно пожелала терпения поварам и вернулась к собственным невеселым мыслям.
Отряд расположился на вершине плоского холма, высоко возвышавшегося над берегом. Три десятка легионеров обустраивали лагерь: разводили огонь, кормили и чистили лошадей, пытались плескаться в мутной воде внизу. Все, как обычно. Эрме предоставила Крамеру распоряжаться рутинными вечерними делами, а сама ушла сюда, на край плоской вершины, где, словно гигантские сковороды, лежали плоские грубо обтесанные плиты — остатки стены, что когда-то шла по гребням холмов, словно хребет дракона.
Камень нагрелся за день и припекал даже сквозь лошадиную попону. Поневоле вспомнился веселый дурень Йеспер Варендаль, как он валялся тогда на каменной плите, после того, как пришиб бродильца. Кажется, что это было так давно, ведь прошло всего ничего — дней десять или чуть больше…
…Они покинули Тиммерин с поспешностью, несомненно удивившей местный люд, поспешностью, почти напоминавшей бегство. Эрме и сама бы не могла сказать, что гонит ее прочь. Просто очнувшись от болезненного оцепенения на башне Тиммори, она вдруг отчетливо осознала, что должна возвращаться в Виоренцу. Когда, спустившись вниз, она отыскала сначала кувшин воды, а после Крамера и донесла до него свое желание, то встретила со стороны капитана живейшее понимание и полное одобрение. Крамер столь расторопно отдавал приказы, что и люди, и лошади были готовы к путешествию сразу после завтрака.
Тадео, конечно, расстроился, но удерживать Эрме не стал. Наверняка понимал, что после всего случившегося кузине нужна передышка на осмысление. Простились они на том же месте, где и встретились, на берегу озера, над которым гудел горячий ветер.
— Пиши почаще, — сказал Тадео. — Не забывай.
— А ты приглядывай здесь. Сдается мне, что-то странное завелось в твоем озерце.
— В оба глаза. Не беспокойся. Если что — просто заброшу сеть покрепче, и ни одна рыба не ускользнет.
Когда Эрме обернулась на перевале, Тадео стоял на том же месте, приложив ладонь к глазам: крупная фигура в белой рубашке с закатанными рукавами посреди колючего кустарника над режущей глаз блеском озерной гладью.
Когда-то еще увидимся, с грустью подумала Эрме.
Темп они взяли приличный, и к закату уже увидели башни Таоры. Здесь пришлось остановиться на несколько дней: дела в личном владении Эрме требовали присмотра.
Но вскоре перед ее отрядом, пополнившимся прибывшими из Фортеццы Чиккона легионерами, вновь лежала дорога.
И вот путешествие близилось к концу. Плоский Пригорок — один из множества в долине Ривары был последним ночным привалом перед Виоренцей. Завтра поутру они двинутся в путь и к полудню наконец достигнут дома.
И она примет нормальную ванну, закроется в башне и обстоятельно обдумает все случившееся за эти дни. Но это позже. Сейчас хотелось просто смотреть, как алый пронзительный свет покидает небо, и пряди его гаснут над долиной, над плоскими вершинами Взгорьев Вилланова, что тянулись от самого горизонта, над рощами и деревеньками, над широкой сильной рекой.
Закат — странное время. Эрме отчего-то всегда любила его куда больше рассвета. Рассвет призывает к действиям, порой поспешным и необдуманным, закат заставляет размышлять и вспоминать.
А закат не скованный стенами, шпилями и куполами и вовсе прекрасен. Отчего живописцы так редко изображают закаты?
Надо будет заказать полотно себе в кабинет, подумала Эрме. Живописцы продают свой талант, как и все прочие. Пишут портреты знати и купцов, фрески на заказ от фламинов и обитателей палаццо. Жители городов не обращают внимания за мир за пределами кольца стен.
Пишут то, за что платят. Что ж, она знает, кому заплатить за закат.
Поясница ныла. От укусов москитов чесалось все лицо. Одежда пропиталась потом.
И все же несмотря на все неудобства Эрме любила дороги.
Родись она мужчиной, не носящим имени Гвардари, наверняка стала бы или ученым-травником или путешественником. А лучше и тем и тем одновременно, бывали же в истории странствующие собиратели растений, составившие те книги, по которым сейчас учатся школяры. Порой ей нестерпимо хотелось оставить все и сбежать подальше, туда, где не придется ежечасно решать чужие проблемы.
Но она прекрасно понимала, что все это лишь игра воображения. Не бросишь ведь ни Джеза, ни город, ни дела. А Лаура? Эрме точно знала, что не успокоится, пока еще может повлиять на решение дочери. И, наверно, не успокоится и после. Трудно смириться, что у тебя не будет внуков…
Да и где она нужна на чужбине? Доля изгнанников тяжела, никто никого нигде не ждет. Так что мечты о свободе останутся мечтами. Остается лишь смотреть, как умирает еще один день жизни.
— Монерленги, ужин готов, — Крамер подошел почти неслышно.
— Без меня, Курт. Пусть едят и устраиваются на ночь.
Плоская вершина продувалась насквозь. Древние камни выветрились, и сейчас сложно было представить, что именно здесь было много веков назад — город или просто сторожевой пост, обращенный к низкому берегу. Эрме вспомнилось свое давнее путешествие — бесславное бегство домой из Аранты. Тогда они тоже прятались на похожем холме, неподалеку от границы. Интересно, помнят ли Крамер или Ройтер, как они сидели под защитой старой стены, испещренной непонятными символами, и размышляли, сумеют ли перейти границу или попадутся мужниным родичам?
Дед тогда долго не мог простить ее своевольства, сорвавшего его тайные планы. Что ж, подумала Эрме, привычно крутанув на пальце перстень, он сумел отыграться на славу.
…Следующие два года после того, как дед надел на ее палец Искру, показались Эрме невероятно тяжелыми. Лукавый Джез таскал ее с собой повсюду: на переговоры, на пиры и охоты, на заседания Совета, где Эрме не понимала и половины рассуждений советников.