Мария Чернышова – Время скитальцев (страница 72)
— Сразу, как мы миновали Красную скалу, еще до Первого Пригорка. Потребовали спустить шлюпку и отвезти на правый берег. Сказали, что там ждут. Что они натворили?
— Шулерство. Недозволенное ремесло. Убийство.
Эклейдец слегка приподнял бровь.
— Надо же, — проговорил он. — Никогда бы не подумал. Такие приличные люди.
Лейтенант не удовлетворился столь краткими объяснениями.
— Кто правил шлюпкой? — спросил он, сурово оглядывая команду.
— Вот он, — капитан показал на одного из матросов — Он греб. Тот, что был на руле, сейчас на берегу с вашими людьми.
— Ты кто? — уточнил лейтенант. — Звать как? Рассказывай, куда отвез пассажиров.
— Якопо, — представился сутулый матрос. — А чего рассказывать? Свезли на берег всю компанию и вещички ихние да назад вернулись. Они остались, мы ушли. Все.
— Где они высадились?
— А сразу, как миновали камни. Только-только река успокоилась. А куда дальше двинулись, не ведаю. Все трое были у берега, когда мы отплывали.
— Трое⁈
— Ну да. Бабка, красотка и ейный муж, — загибая пальцы, перечислил матрос.
— А рыжий⁈ — встревоженно спросил Раньер.
— Так он еще раньше сошел. После Реджано. Прямо с борта сиганул и поплыл на левый берег.
— На левый берег? Зачем? — Раньер встревожился еще сильнее. — Там же никто не живет.
— Да кто ж его знает, — отозвался матрос. — Видать, с заумью парень.
— Я должен обыскать судно и убедиться, что вы говорите правду, — сказал лейтенант.
— Обыскивайте, — спокойно согласился капитан. — Мы честные труженики, запретного не везем, никого не покрываем.
Командир сделал нак подчиненным, и те рассыпались по барке. Раньер, следуя за одним из «синиц», спустился по лесенке в трюм. Здесь было невыносимо душно и так мало света, что пришлось подождать, пока глаза привыкнут к моргающей свечке в фонаре.
«Синица» отправился налево, Раньер — направо. Подеста протискивался по узкому проходику между штабелями мешков и тюков. Так он добрался почти до самой стены. Что-то белело на грязных досках.
Раньер нагнулся и поднял вещицу. Это был маленький гребень, какие женщины втыкают в волосы, чтобы удерживать прическу. Вырезанный из гладко отполированной молочно-белой кости, с изящной резьбой по краю: узор напоминал морские волны, над и под которыми шел орнамент из трех переплетенных волнистых линий, чьи концы были увенчаны стрелами.
Два зубца были отломаны и, видимо, давно, поскольку скол успел сгладиться и потемнеть. Раньер подержал вещь в ладони, словно надеясь, что та подскажет что-то о своей хозяйке. Но что могла сказать столь пустая вещица?
Однако он убрал гребень в поясную сумку. Зачем? Вряд ли он мог дать ясный ответ на этот вопрос. Так, не найдя более ничего и никого, он вернулся назад на палубу, где уже собрались остальные члены отряда, усталые и разочарованные. Погоня снова зашла в тупик.
Бледная полоса на востоке стала шире. Потрескивали факелы. Капитан барки равнодушно смотрел вдаль. Нужно было решать, что делать.
— Я могу двигаться дальше? — спросил Бенито Бальбоа. — У меня грузы. У меня заказы. У меня расписание на весь сезон…
— На все четыре стороны, если сумеете, — недовольно проворчал командир «синиц».
— Лейтенант, — позвал Раньер. — Предлагаю вам и моим людям вернуться к Красной скале и обыскать окрестности.
Командир «синиц» угрюмо кивнул, соглашаясь.
— А мы? — уточнил Луцио Марр.
— Мы? — Раньер сделал паузу, словно размышляя, но на самом деле он уже все для себя решил.
Изуродованный труп, найденный ими в чаще, лежал на земле, приписанной к селению Маджоро. Возможно, он и вовсе не имел отношения ко всей этой истории. А, возможно, имел самое прямое. Но это уже не его забота. Пусть здешний подеста сам разбирается с со своими покойниками, а лейтенант ищет по чаще беглецов.
Он, Паоло Раньер, пришел сюда за другим делом. Рыжий отправился на левый берег, унося монету. Почему? По своим делам или из-за того, что нашептала ему в своем безумии Эмилия? И если второе, где его следует искать…
— А мы с тобой, — ответил подеста, обращаясь к сержанту, — возвращаемся домой. Левым берегом.
Сказать проще, чем сделать.
Брода поблизости не случилось. Человека можно перевезти через реку на лодке, но что потом — топать пешком по болотистым низинам?
Луцио вызвался плыть с лошадьми, а это значило — ждать рассвета. Раньера переправили на шлюпке, после чего барка наконец снялась с якоря и вскоре исчезла за излучиной реки, мигнув на прощание белым кормовым фонарем. Чуть позже растаяли ночи факелы стражников.
Подеста остался на болотистом берегу в предрассветном сумраке. Он наломал тростника и развел огонь. Пламя никак не желало разгораться, и Раньер извел почти весь огненный камень.
Он сидел, ломая зачерствелую уже сырную лепешку, запивал водой, разбавленной вином, и перебирал невеселые мысли, что вереницей лезли в голову.
Странно. Он никогда в жизни не оставался настолько один. В городе ты знаешь, что вокруг люди: в доме, на улице, по соседству. Иногда людей чересчур много и деться от этого некуда. Но чаще это многолюдство даже спасает от себя самого. Но вот сейчас, когда вокруг лишь земля, вода и небо, ты кажешься себе просто никчемной пылинкой по сравнению с равнодушным простором вокруг.
Раз — и прекратишься, как тот парень, что они нашли на лесном склоне. Вряд ли он ожидал подобного исхода…
Вся жизнь: бесконечные заботы управляющего заштатным городком, рутина, склоки с женой была словно бы сном, от которого никак не проснешься. Разве что мальчишки были реальностью.
А Эмилия была постоянным напоминанием того, что жизнь не столь проста и буднична, как кажется. Лишь Эмилия свидетельствовала о чем-то большем, о чем-то пугающем и не поддающемся привычным меркам.
И сейчас сидя на берегу в полумраке и одиночестве, Раньер как никогда прежде ясно понимал, что должен во что бы то ни стало разобраться во всем случившемся.
Но для этого нужно было вернуться домой.
Солнце наконец соизволило высунуться из-за горизонта. Костерок угас, и Раньера начали донимать комары, которые, как видно, слишком давно голодали и не намеревались упускать добычу. Отбиваясь от нашествия, подеста заслышал лошадиное ржание и торопливо спустился к воде.
Лошади смирно стояли на влажной полоске земли и тянулись губами к метелкам тростника.
Мокрый и голый сержант прыгал по песку, пытаясь согреться и обсушиться. Сверток с его скарбом валялся рядом. Завидев Раньера, Луцио прервал упражнения и принялся одеваться.
— Вы хоть поспали, джиор подеста? — сочувственно спросил он начальство. — Я вот вздремнул чуток. Комары только задрали, а так бодрячком.
Сержант и впрямь выглядел на редкость живо и даже весело. Утреннее купание явно пошло ему на пользу. Раньер покачал головой. Сон так и не явился. Подеста чувствовал себя разбитым и телесно, и душевно. Говорить не хотелось, двигаться не хотелось, а уж садиться в седло было невмоготу.
Но… не стонать же, как старая бабка, при собственном подчиненном. И Раньер молча взял свою лошадь под уздцы и отправился искать путь.
Тропа была полузаброшена. Сквозь траву, полегшую от жары, лишь кое-где виднелась булыжная кладка — остатки древней дороги, которая шла когда-то вдоль реки по низкому берегу Ривары. Здесь уже давно никто не жил — тянувшиеся меж Пригорками болота разрастались с каждым годом и считались главными источниками лихорадки, которую каждую осень усиливали гнилые ветра.
Говорили, что в старые времена на вершине Пригорков стояли то ли сторожевые посты, то ли полноценные крепости. Но сейчас ничто не напоминало о прежнем: не осталось ни валов, ни рвов, ни стен. Лишь древние указатели-тригранники иногда встречались: они словно сломанные зубы, торчали посреди травы или валялись в стянутых грязевой коркой лужах.
Один такой камень Раньер встретил, когда они сделали привал у унылого потока болотной воды, что едва пробивался к реке сквозь тростники. Мутная жижа еле сочилась и воняла то ли тухлой рыбой, то ли гнилью.
— Лучше не пить, — заявил Луцио.
Раньер был с ним согласен. Темная вода, разумеется, уже сошла, но ручей наверняка тащил в себе изрядную порцию болотной дряни. Во фляге еще оставалась вода с вином, да и у Луцио был бурдюк, так что в пополнении запасов они и не нуждались. Сержант достал кожаное ведро и спустился к реке, отыскивая чистую отмель, чтобы набрать воды лошадям, а Раньер, желая размять ноги, пошел чуть дальше и выше по склону.
Обломки указателя валялись среди осоки. Причудливые письмена, идущие столбцами по подставленной свету грани почти стерлись, а там, где углубления еще виднелись, они были забиты болотной грязью.
Раньер потыкал в указатель ножнами чикветты, соскребая грязь. Эти угловатые метки… они ведь похожи на те знаки, что отчеканены на монете Эмилии. Как он раньше не замечал? А неподалеку от устья Десса тоже есть какой вот камень…
— Бесьи метки, — сказал Луцио, вернувшись с полным ведром. — Так мой отец эти письмена называл.
— Разве ты родом не с правого берега?
— Так там, в Ламейе, такого полно. Прямо посреди леса. Кто только понаставил?
— Не знаю, — пожал плечами Раньер.
Что значат древние письмена, не знал никто. Они просто были. Выбитые на поваленных столбах посреди болот, высеченные на диких скалах посреди леса, нанесенные на истертые булыжники, которые крестьяне вытаскивали из остатков полуразрушенных древних стен на своих участках. Угловатые значки. Они ведь что-то означали, но время высосало суть, оставив лишь бессмысленную форму. Время из всего способно высосать жизнь, а после разметать ошметки.