Мария Чернышова – Время скитальцев (страница 5)

Эрме сидела, прислонившись спиной к стволу дымного кедра, и смотрела на солнце, наполовину ушедшее за горб Ламейи. Тень от древесной кроны простиралась далеко, давая укрытие и людям, и лошадям. Легионеры валялись на траве, лениво переговариваясь. Стефан Ройтер так и вовсе дремал, прикрыв лицо беретом. И правильно делал: на сегодняшней вечеринке он будет главным заводилой.

Чуть ниже на обширной плоской террасе на сложенной из булыжников горке лежала голова бродильца. Резкий запах доносился даже сюда, усиливаясь с каждой минутой, но ничего не поделаешь — это был единственный надежный способ выманить всю стаю.

Застывшие желтые глаза слепо таращились. Бродилец был самцом: они в отличие от самок, вылезали на сумеречный, а иногда и на предзакатный свет. То, что разведчик выполз чуть ли не в полдень, весьма настораживало Эрме: ни в одном известном ей труде, посвященном этому представителю нечистого мира тормарской Язвы и ее окрестностей, не было упоминания о столь нетипичном поведении. Возможно, какая-то патология. Жаль, но предъявить тело в Школу для изучения не выйдет. Тео Верратис бы покопался…

Место для засады выбрал Крамер, и Эрме была полностью согласна с его доводами. Дымный кедр был крепок и раскидист, и с его ветвей можно было без труда следить за пространством внизу. Луна поднимется по левую руку и будет только в помощь.

Оставалось лишь ждать, пока не сгустятся сумерки.

Чтобы отвлечься, Эрме принялась сочинять письмо Джезу. В уме, разумеется, поскольку примостить чернильницу и лист бумаги было некуда.

Его светлости… и так далее… и так далее…

' Дорогой Джез!

Моя поездка получается куда более продолжительной и беспокойной, чем можно было бы предположить. Я позволю себе отбросить мелкие дорожные неприятности, неизбежные в любом путешествии, и перейду сразу к основному вопросу.

Вся долина Монте Россо так же, как и долина Ривары, страдает от зноя, так непривычного для здешней весны. Однако, если окрестности Ви о ренцы отчасти спасает близость полноводной реки, то здешние места лишены такого блага и вынуждены довольствоваться мелкими речушками и ручьями, уже истощившими свои запасы влаги. Впрочем, надеюсь, землеописание собственной державы ты прекрасно помнишь и без пояснений…

Положение серьезное, Джез. Пыльные бури прошлись по долине жесткой щеткой. Возможно, благодатные дожди смогли бы спасти лозы от окончательной гибели и позволили бы рассчитывать на второй урожай пшеницы, но, увы, горизонт бесконечно чист, что делает эти надежды призраками, готовыми рассеяться от лучей безжалостного солнца. Со всей уверенностью могу утверждать, что со сбором налогов здесь возникнут сильные затруднения. При самом же неблагоприятном развитии событий следует ждать голод и все те последствия, что он принесет…'.

Эрме задумалась, не усилить ли последние строки, чтобы мальчик полностью осознал тяжесть ситуации. Нет, не стоит. Джез, увы, слишком жизнерадостен, он скорее сочтет, что это лишь ее всегдашние мрачные предчувствия. Вот казначею джиору Арнольфини она отпишет во всех подробностях, чтобы он постарался как следует донести до своего повелителя, насколько опасен голодный бунт.

Арнольфини будет в ярости — страна лишь год назад погасила долги, оставленные герцогом Алессандро. Казна полупуста, а тут еще новые расходы… Но зерно лучше закупать сейчас: цены и так уже поднимаются, а к осени взовьются до небес.

Нет, пусть казначейство само чешет затылки, выискивая звонкую монету. У нее сейчас другая цель.

«… Я приняла решение по возвращении в Фортецца Чиконна, не следовать назад в Виоренцу, а двинуться в Тиммерин к подножию Ступеней, в известном тебе направлении…».

А это значит, еще пару недель без возможности работать в Башне, без книг и без приличной ванны. Тоскливая перспектива.

«А вообще, Джез, твоя кузина в свои почтенные тридцать восемь лет сидит под деревом на забытом Благими склоне и ждет, пока не наступит ночь и твоя земля не явит мерзость из чрева своего…»

Нет, это она уж точно не напишет. Только сомнительной славы ловца тварей ей недоставало к ее и без того богатой и разносторонней репутации. Джез обожает такие истории, он обязательно выспросит подробности и превратит незначительный эпизод в невесть какую байку. Лучше промолчать.

Солнце ушло. Вечер наступал, ясный и неотвратимый.

— Куда они могли отправиться? — едва различимо пробормотал Вейтц.

— Что⁈ — рассеянно отозвался Томмазо, с трудом отрывая вгляд от земли, камней и пропыленной придорожной травы. — Не отвлекайся. Она должна быть где-то здесь. Не могла же…

— Далась мне твоя бумажка! — рявкнул Вейтц. — Зад ей подотри, когда найдешь!

Томмазо удивленно взглянул на щитоносца.

— Разве ты не сам вызвался вернуться со мной? Что ж теперь бесишься?

— Я вызвался сопровождать тебя, недотепа, — надменно возразил Вейтц. — Стеречь твою унылую рожу. А свитки свои сам ищи. Не отыщешь — выпорют, как галерника. То-то будет забава… Давай-давай, пырься в землю!

И он встал на стременах, впиваясь взглядом в поросшие лесом склоны.

Томмазо закусил губу. Поведение Вейтца настораживало и бесило, но сейчас его куда больше заботила судьба свитка. Кожаный футляр словно провалился сквозь эту жесткую потрескавшуюся землю прямо в огненные глубины Бездны.

Отчаяние Томмазо возрастало с каждой минутой. В том, что его высекут, он не сомневался: в школе Каррано новициев секли методично, с дотошностью соотнося тяжесть проступка и количество розог, пока каждый не начинал понимать, что состояние его спины напрямую зависит от его собственной разумности и осмотрительности. А еще Томмазо знал, что плетки не вынесет: боли он боялся ужасно, еще с той глупой и дикой, добанковской жизни.

Как он мог потерять бумаги? Как⁈ Он, считавшийся образцовым учеником⁈

Шея задеревенела. От жары, усталости и головной боли ломило виски. Солнце ушло, и длинные мягкие тени протянулись по дороге, затрудняя и без того безнадежные поиски. Томмазо свешивался с седла, шевеля палкой лопухи на обочине и поднимая ветки акации, но тщетно.

— Все, — внезапно сказал Вейтц. — Приползли.

Несмотря на поглощенность своим занятием, Томмазо уловил в его голосе расстроенные нотки. Он выпрямился и осмотрелся.

Прямо над ними высился черный межевой столб. Они добрались до того самого места, где днем встретились с Саламандрой. Дальше искать смысла не было, а значит, плетей не миновать. Томмазо был готов разрыдаться.

— И что, — едва сумел пробормотать он. — Повернем назад?

Вейтц снова привстал в седле, дернул плечом и внезапно с шумом, по-собачьи, принюхался.

— Чуешь, сморчок? Паленым несет. Где-то близко люди.

Томмазо и сам уже ощущал отчетливую вонь. Откуда-то из-за пригорка подымалась струйка дыма. Кто жжет костры в такую жарищу?

— Давай-ка проедемся подале, — неожиданно мирным тоном предложил Вейтц. — Может, добудем ужин себе. И кони устали. И кто знает, вдруг это те, кто там живут, подобрали твои долбанные бумаги?

Томмазо было все равно, куда идти. Плети никуда не денутся. Годился любой повод оттянуть неизбежное.

— Давай, — пробормотал он, и щитоносец торопливо пнул своего жеребца пятками, заставляя взбираться по склону.

Дом под плоской соломенной кровлей прятался в тени апельсинового дерева и казался полностью безлюдным. Двери и окна были открыты настежь. Просторный двор с каменным колодезным кругом посередке испещряли следы подкованных конских копыт, в колоде для скота запеклась грязевая корка. Вокруг стояла душная вечерняя тишина. Где-то звенела назойливая оса.

Вонь ощущалась гуще, но дым исчез. Казалось, где-то поблизости недавно жарили мясо, и оно попалось, как говорится, с душком. С сильным таким, аж до тошноты.

Вейтц досадливо поморщился, толкнув стоящее на краю колодца ведро.

— Э! — крикнул он. — Селяне⁈

Ответом была все та же тишина. Вейтц спешился и, важно держа ладонь на рукояти ножа, прошел к раскрытой двери. Повел носом.

— Во уксусом-то прет, — заметил он и, стукнув по дверному косяку в знак приветствия, шагнул в дом.

Томмазо остался в седле. Отчего-то этот мирный деревенский домик настораживал. Зачем Вейтц полез внутрь⁈ Ну как сейчас появятся местные, засучат рукава да и покажут заезжим, как шастать без спросу по усадьбе. А то ведь и вилы возьмут…

В его деревне чужакам не радовались. Вряд ли здесь иначе.

Словно подтверждая его подозрения, где-то заскрипела калитка, и послышалось клацанье. Томмазо брезгливо поморщился: он прекрасно знал этот звук. Так клацает гнилыми зубами бедность. Сандалии-стукалки с подошвами из коры медной пинии и веревочными завязками надевали только полные нищеброды, кому не по карману были приличные сандалии из бычьей или свиной кожи, не говоря уже о более добротной обуви. Ниже падать было некуда — босиком в Тормаре рискнул бы бродить лишь полный идиот.

Такое убожество носили родители Томмазо, его братья и сестры, вся его родня. Носил и он сам до того невероятного дня, за который он каждое утро и вечер возносил благодарные молитвы всем Девяти.

Звук бесил, как бесит скрежет железа по стеклу.

Из-за дома показалась грузная женщина в домотканой серой одежде. Юбки были поддернуты и подвязаны передником, как всегда делают простолюдинки, отправляясь на работу в поле, так что взору Томмазо предстали толстые икры и тяжелые ступни с синими линиями вздутых вен. Рукава сорочки были подвернуты, обнажая сильные обветренные руки. В левой женщина держала лопату, в правой — здоровенный кол для подвязки лоз, которым упиралась в землю, словно посошком. Она шла медленно, словно вконец взопрев от тяжкого труда.