Мария Чернышова – Время скитальцев (страница 104)
Одо считал, что это неправильно. Герцог на то и герцог, чтобы править. Так должно. Но Саламандра безусловно была человеком необычным. История о том, как она без оружия, считай голыми руками, расправилась с наемным убийцей, стала уже городской легендой, обрастая новыми подробностями. Что уж там случилось на самом деле, кто знает, однако же тот факт, что неудачливая поначалу внучка Лукавого Джеза внезапно сумела не только выжить сама и спасти все юное поколение Гвардари, но и удержать семейную власть, внушал невольное уважение.
В семье Гвоздя придерживались того же мнения.
— Своего отца дочь, — как сказал однажды джиор Альфонсо — Кровь-то не водица.
Но то понятно: все те беженцы с Истиары, что нашли новый дом в Алексаросе, почитали Гвардари еще и как потомков Оливии Истиарской, а Саламандра, как слышал Одо, здорово напоминала покойную герцогиню.
Легионеры завернули за угол, и улица вернулась к прежним занятиям. Одо собрался было тронуться в путь домой, но тут его внимание привлек некий занятный персонаж.
Это был непонятного возраста мужчина, одетый лишь в черные штаны и нижнюю сорочку не по размеру, босой, с тощей котомкой и топором на длинной рукояти, висевшими за спиной.
Он стоял под воротной аркой аккурат на середине моста. Людской поток обтекал его, толкая и пытаясь увлечь за собой, но бродяга стоял на месте, словно не решаясь сделать последний шаг. Путники ругались, но мужчине было все равно.
— Эй, босяк, чего застыл⁈ — не выдержал стражник. — Или туда или сюда! Путь преграждаешь!
— А я, братец, прикидываю: достоин ли сей город моего визита! — отозвался бродяга, с неожиданной ловкостью уворачиваясь от свистнувшего рядом бича, которым погонщик волов пытался согнать его с дороги. — А путь преграждать — то судьба моя…
Однако же он все же принял решение и шагнул из-под арки на городскую мостовую. Закашлялся, сплюнул и, заметив Одо, произнес:
— Что, пацан, есть в вашем городишке где промочить горло?
Одо смерил оборванца взглядом и решил, что «Бравой мыши» такие клиенты не надобны. Еще сопрет что-нибудь или драку затеет.
— Ступай себе вниз, к реке. Там полно заведений тебе по кошельку, — ответил он тоном ровным и чуть высокомерным — как следовало почтенному горожанину обращаться с перекатной голью, что шляется по дорогам без цели и смысла.
— Да ты ясновидец, пацан. Мой кошель насквозь видишь. За своим лучше следи.
Одо торопливо схватился за карман, но вспомнил, что оставил деньги Гвоздю. Оборванец расхохотался, цыкнул зубом и неспешно пошел прочь, порой вскидывая нечесаную башку и разглядывая дома с видом знатока. Двигался бродяга медленно, но направление выбрал верное, и нарастающая суета улиц его не смущала. Топор за спиной покачивался в такт шаркающей походке. На лезвии виднелись рыжие пятна.
Мясо, он, что ли, рубил, подумал Одо и тут же забыл о босяке, оттого что произошла поистине удивительная вещь.
Кто-то тронул его за плечо. Одо обернулся и вздрогнул: перед ним стояла высокая женщина в одеянии Сестры-Молчальницы — черном плаще с коричневой вязью по вороту и рукавам. Капюшон-полумаска был слегка приподнят, так что Одо видел седые пряди, впалые щеки и морщинистую шею.
Одо вмиг вспомнилась черная фигура из его ночного приключения и он попятился, но Сестра-Молчальница сделала успокаивающий жест и поманила его за собой в подворотню. Конечно, можно было отказаться, но Одо был воспитан в почтении к религии, а перечить жрицам Эрры себе дороже. Сглазят еще.
Да и любопытство взяло свое. Словом, Одо с независимым видом свернул за жрицей за угол и оказался на пустыре, куда не глядели окна домов. Здесь у обшарпанной стены стояла оседланная лошадь, на спине которой полулежала молодая женщина. Светлые волосы ее рассыпались по конской гриве, руки едва держали поводья.
Женщина, казалось, дремала или пребывала в забытьи. Подойдя ближе, Одо заметил, что под багряным платком, наброшенным на плечи, на платье виднеются рыжие пятна.
— Это ваш Голос, сестра?
Голосом звались послушницы Ордена, еще не принесшие обет молчания. Обычно они сопровождали сестер и являлись посредниками между безмолвными и миром. Но женщина была не в сером одеянии послушницы, а в светском платье, сшитом по моде, но истрепанном и замаранном грязью. Может, Молчальница подобрала ее по дороге?
— Она, что, больна? Давайте я сбегаю в святилище Эрры, за вашими? — предложил Одо. — Они пришлют носилки…
Жрица Эрры вскинула к носу Одо костлявый кулак. Одо посмотрел на въевшуюся под ноготь большого пальца грязь и уразумел, что предложение не пришлось по вкусу. Странно, чего бы проще. Да и любой стражник был бы рад услужить Непреклонным…
— Тогда чего ж вы желаете?
Жрица протянула ему клочок бумаги, на котором на диво кривым почерком было выведено несколько слов. Буквы слегка оплыли, но адрес вполне угадывался. И был он до странности близок к тому месту, где Комар побывал ночью.
— Так вас проводить? — догадался Одо.
Сестра-Молчальница кивнула. Одо взял лошадь под уздцы и собрался было вывести на широкую улицу, но жрица вновь преградила ему путь.
— Надо туда, — запротестовал Одо. — Так короче.
Женщина указала на грязный путь, уводящий в сеть переулков.
Одо призадумался. Что-то здесь было сильно нечисто. Сестра-Молчальница явно желала избежать людной улицы. Одо украдкой присмотрелся и внезапно понял, что в облике жрицы отсутствует одна важная деталь: альмероновые браслеты с костяными вставками-черепами, которые по обычаю должны украшать оба запястья. Как Молчальница ни прятала руки в рукава, те были ей как-то коротковаты, и отсутствие браслетов бросалось в глаза.
Не иначе мошенница, подумал Одо. Безрассудная мошенница! Это ж надо решиться — нарядиться в жрицу Эрры. Это ж так вляпаешься, коли попадешься! Тут одним покаянием не обойдется… тюремный замок, как минимум…
Сестра-Молчальница не двигалась, пряча руки. Что это такое подозрительное она держит? Не кинжал ли? А ну как сейчас пустит его в дело?
Комар едва не бросил узду и не сбежал, но тут женщина в седле пошевелилась и застонала. Кажется, ей и впрямь было куда как худо. Наверняка в квинте Сальвиа есть лекарь, который поможет. Там, куда ни плюнь, попадешь в лекаря.
Какой же я буду рыцарь, подумал Одо, коли я даму в беде бросаю… Некуртуазно. Не по-людски, как сказал бы Гвоздь.
— Ладно, — решился Комар. — Пойдемте да побыстрее.
Только доведет и сразу даст деру. Может, даже к завтраку еще успеет.
Город хлынул на нее резко, точно волна так и не увиденного моря. Эрме покачивалась в седле, проплывая над утренними улицами и людьми, спешившими по своим рутинным делам.
Можно было сократить путь, свернув на улицу Кипарисов, но Эрме выбрала путь по Торговому тракту, шедшему по левую сторону Тернового разлома параллельно набережной. Здесь было не так красиво и зелено, но здесь было уже людно, несмотря на ранний час, деловито и уверенно.
Она желала проникнуться этой уверенностью, напитаться ею, как растение — дождевой водой после долгого засушливого периода.
Чтобы отступило тягостное чувство одиночества. Чтобы ощутить, что она дома.
Лица сменяли друг друга — молодые и старые, веселые и озабоченные, задумчивые и безалаберные Эрме скользила по ним взглядом, не утруждая себя узнаванием. Сейчас все эти лица были словно отдельные стеклышки городского витража, что вроде бы и не имеют ни малейшей ценности по отдельности, но все вместе составляют яркую картину.
Мой город — так когда-то говорил дед. Она так сказать бы не могла — ни раньше, ни теперь.
Мой город — это надо было заслужить. Виорентис не дастся любому, лишь потому что его имя — Гвардари. Это город, где живут сильные люди, и покоряется он лишь сильному — не из страха, но признав право владыки.
Последним герцогом, всей жизнью подтвердившим право держать Виорентис в кулаке, был Лукавый Джез. И Эрме часто не давала покоя мысль, что, переживи ее отец тот пасмурный осенний день, Виоренца бы забыла о законе престолонаследия и признала бы его своим повелителем.
Но случилось то, что случилось.
Города должны стоять, когда владыки умирают. В этом и есть смысл. Закон жизни. Ребенок переживает родителей. Владение — владетеля. Творение — творца…
— Это еще что такое? — спросила Эрме.
Вопрос был риторическим. Она и сама прекрасно видела каменный обелиск посреди площади с недлинной железной цепью, одним концом накрепко прикрепленной к столбу, а другой к кольцу кандалов, что в свою очередь пребывало на ноге человека, сидевшего на грязной мостовой.
Человек, несмотря на рассветный час, был пьян. Он покачивался, озираясь, и, казалось, уже слабо понимал, где обретается. У ног его валялась глиняная кружка с растекшейся винной лужицей, над которой кружились мухи.
— Что ты здесь делаешь, Данчетта?
Сидящий поднял отекшее лицо, откинул жиденькие спутанные пряди волос.
— Монерленги-и-и, — пьяненьким голосом протянул он. — Подайте на бедность скромному служителю изящного искусства… Дайте декейт, а?
— Я спросила, что ты здесь делаешь?
— Сижу-у. Отбываю-ю нак… — он икнул. — зание. Эти дуболомы, — он высокомерно кивнул в сторону стражника, который как раз появился из-за угла, как видно, с намерением проверить наказуемого. — Они ж не понимают…. Тупые, как пробка от бочки.
Он брезгливо передернулся.