Мария Бурас – Истина существует: Жизнь Андрей Зализняка в рассказах ее участников (страница 12)

ВАУ: Это правильнее, чем отбить?

ААЗ: Ну, а как вы думаете?! Отбить — это значит снова лотерея!

ВАУ: А если он у вратаря, то потом он отбивает его, куда хочет!

ААЗ: Ну естественно. Это выигрыш. Естественно, это очень большая разница. Это вратарское занятие меня очень увлекало. Мне очень нравилась своя реактивность. Умение падать мне нравилось. Я забавлялся очень долгое время тем, что произвольно падал на месте. Ну, как вратарю и положено. Чтоб ничего плохого не было. Это помогло мне, потому что однажды, действительно уже совершенно в таком возрасте, когда пора было ломать кости, я упал удачно вполне.

ВАУ: Не в футболе, а просто упали?

ААЗ: Нет. С велосипеда. Это не так уж даже давно.

А кроме того, я еще плохо знал тогда настоящие правила футбольные. Ну, дворовый же был футбол. Самое главное — я считал, что героический поступок вратаря состоит в том, чтобы броситься в ноги нападающему. Сейчас за это выгоняют с поля. Это запрещенная вещь: вратарь не имеет права бросаться в ноги нападающему. Не потому, что его убьют. А потому что правила запрещают. Убить-то убьют… Короче говоря, вот я и бросился в ноги…

ВАУ: Этому футболисту?

ААЗ: Ровно этому торпедовцу, да. Он упал коленом мне в нос. Он не виноват. Достиг следующего: перелом носа, сотрясение мозга и еще какие-то там повреждения — глаза, еще чего-то… Тридцать шесть часов без сознания!

ВАУ: Тридцать шесть часов без сознания?! В глухой деревне!

ААЗ: В глухой деревне. Я очень помню, когда это произошло. Я мяч уже взял к этому моменту. Я встал, мяч у меня выпал из рук — и эти паршивцы еще его забили! Не понимая, что… Только после этого я рухнул. И очнулся только через 36 часов. Когда спокойно уже вся деревня считала, что надо хоронить. Вот такая история. Ну, дальше что? Дальше: «Ну что, проснулся? Давай мы тебе грибов нажарим».

ВАУ: Что, и все?

ААЗ: Ну что вы, конечно, не все. До сих пор чувствуется, до сих пор у меня сломан нос, и сейчас.

ВАУ: Подождите, что значит — сломан? Он сам, так сказать, соединился?

ААЗ: Ну, все срастается.

ВАУ: К врачам, к хирургам вы так и не обращались?

ААЗ: Ну, со временем. Моя мама отправила меня к разным специалистам.

ВАУ: Нет, подождите, подождите! Обратно добирались на велосипеде?

ААЗ: К сожалению, да: 140 км обратно с сотрясением мозга добирался на велосипеде. Это должно было точно положить меня в могилу. Но почему-то не положило. Это я понятия не имел, что 140 км с сотрясением мозга на велосипеде, — этого не следует делать. В том числе 14 км по чудовищной дороге. Основная моя забота была в том, чтобы приехать как можно позже, потому что у меня вместо физиономии была ровная черная плоскость, вместо глаза. Это мне казалось очень стыдно перед мамой моей.

ВАУ: А, я понял. Это та же психология, чтобы когда пожар, то главное, чтобы соседи не узнали.

ААЗ: Конечно. Я надеялся, что глаз пройдет. Вообще-то я считал, что глаза нет больше. Черные очки там, все такое.

Там все обнаруживалось постепенно. Потому что сперва я считал, что только с глазом что-то такое. Потом выяснилось, что нос сломан. Потом выяснилось, что сотрясение мозга.

ВАУ: Где выяснилось, уже в Москве?

ААЗ: Уже в Москве, уже у врачей.

ВАУ: С носом они что-то делали?

ААЗ: Ничего. Ну, а что сделаешь с носом?

ВАУ: Если он сломан со смещением, надо поправить, там, кость.

ААЗ: Ну, вот вас там не было, чтобы научить их, как надо делать. Они не знали.

ВАУ: Ну как не знали?!

ААЗ: Не могу вам сказать. Не знали. Плевать хотели на это. Ну конечно, со смещением — и сейчас видно это смещение. К счастью, не очень сильно.

ВАУ: А дышать труднее?

ААЗ: Дышать можно. Нельзя летать на самолете. Через 30 лет после этого нельзя. До этого и после этого еще некоторое время мог летать, но постепенно это привело к тому, что стало невозможно. Я знаю даже последний год, когда я летал: 1973-й. Это был 1950-й, значит, 23 года я еще летал. Ну, собственно говоря, и в Париж бы не попал, если бы это было не так.

ВАУ: Нет, а это что, ухудшается со временем каким-то образом? Что там может ухудшаться-то?

ААЗ: Заросла труба, соединяющая нос с барабанной перепонкой. Не заросла, а хрящик, что там растет, ее задавил. Все решается, нужна операция, про которую мне давно сказали, что операцию нужно сделать. Что высокий шанс на успех. Ну я решил, что самолет того не стоит. Так что с тех пор я не летаю. Последние полеты были такие: я экономлю на полете, вместо того чтобы ехать поездом, — сутки, трое суток лежу в больнице. А потом, когда я вылезал из самолета, у меня из уха вылезал шар такой белый, размером с мячик для пинг-понга. Это барабанная перепонка, раздутая изнутри. Оказывается, я действительно избежал того, чтобы она лопнула. Она любит лопаться в этих случаях. Но каким-то образом не случилось.

ВАУ: Но боль, конечно, страшная.

ААЗ: Боль страшная.

ВАУ: Это когда последний раз было?

ААЗ: В 1973 году. После этого я летать перестал.

ВАУ: Ну вот Колмогоров также не летает, это вы знаете.

ААЗ: Я знаю, да. Я рад, что вы в Praesens’e это сказали, конечно.

ВАУ: Да. Он по каким-то сходным причинам, точно я не знаю, что-то он мне говорил…

ААЗ: Мне говорят: «Ну, мы понимаем, понимаем — боитесь очень». Я как раз не боюсь.

ВАУ: А почему мы заговорили об этом вашем путешествии в деревню?

ААЗ: Правильно. Потому что это было начало рассказа на тему, которая вас интересует, — об изучении языков. После того как я проехал 140 км обратно (это был мой самый длинный переход за всю жизнь – 140 км в день), больше я никогда не проезжал.

ВАУ: С сотрясением мозга и со сломанным носом.

ААЗ: Ну, на нос плевать! С сотрясением мозга, да. Мне был предписан режим неподвижности в кровати. Лежать. Ну, там, вставать по надобности, по нужде, есть по возможности лежа — и ни в коем случае никаких умственных напряжений, кроме глядения в потолок. Не читать ни в коем случае!

ВАУ: Это какой год?

ААЗ: 1950-й. Мне 15 лет. Ну я полежал так полдня, полежал день… А потом взял грамматику французского языка. И действительно, поскольку лежать нужно было недели две, то с тех пор я ее более-менее знаю.

ВАУ: Ну вы знаете и другие.

ААЗ: Тогда выпало на французский.

«Чисто научная связь»

Елена Викторовна Падучева после окончания школы тоже поступила на филологический факультет МГУ.

— Я поступила в университет по золотой медали, с каким-то собеседованием. В английскую группу поступала. Это был 1952 год. Пришла в университет, и оказалось, что английскую группу разделили пополам, по алфавиту. И те, кто на «О», попали в английскую группу, а начиная с тех, кто на «П», — они попали в испанскую группу, потому что образовалось испанское отделение неожиданным образом и набрали его из английской группы. А те, которые на «З», естественно, попали в английскую группу.

Дальше я положила все свои усилия на то, чтобы перейти в английскую группу.

Декан Зозуля был. Я ходила к нему и говорила, что мне очень нужно перейти в английскую группу. Он говорил: «Ну хорошо. Придите в четверг. Я попытаюсь что-нибудь для вас сделать». Когда я приходила в четверг, он говорил: «Как жаль, что вы не пришли в среду! Вот у меня как раз в среду была такая возможность, но сейчас никакой возможности нет». И тут вдруг оказалось, что лаборантка моей мамы знакома домами с Зозулей — и это решило дело.

Это был первый курс, конец. В общем, со второго семестра. Или мы уже сдавали зимнюю сессию вместе? Я не помню. Во всяком случае, на зимние каникулы я уже была в одной группе с Зализняком и мы вместе с ним…

Е.В. Падучева, май 1953 г.

— А он наблюдал за этими попытками? Одобрял? Не одобрял?

— Абсолютно никак. Мы даже знакомы не были. То есть я была с ним знакома, а он со мной — нет.

И на зимние каникулы… Была там такая Анька Мартынова, у которой была дача. И вот она поехала на дачу, а мы должны были вдвоем приехать к ней, провести там какое-то время зимних каникул. А почему так получилось, что она позвала меня на дачу, это я до сих пор не объясняю, не имею объяснения.

А там я помню, что мы с этой Анькой очень существенно различались: Анька любила говорить, а я любила слушать, и это, в общем, как-то… решило дело.

Это, конечно, только начало было. Потом были латинские стихи, сонеты Шекспира… Общие увлечения. Стихи Гейне. Читали вместе. Это все-таки некоторое искусство: пропуск слогов, как попадать на нужные сильные места… Вместе готовились к экзаменам.

Потом были вместе в колхозе. Вместе в двух колхозах. У-у, один колхоз был совершенно замечательный, и, собственно, определил в очень существенной степени мою биографию и, в общем, можно сказать, и нашу, потому что это был колхоз, в который поехали мы с Андреем, Галка Федорцова — это моя подруга с русского отделения, Элка Венгерова, переводчица, она переводила «Парфюмера» Зюскинда, и Мельчук. Компания была очень хорошая.

Едем мы в автобусе, значит. Это в Красновидове колхоз. Сошли с электрички, едем на автобусе по своим деревням — добираться должны были своим ходом — и выясняется, что в этом же автобусе в другую деревню едут математики. И Мельчук тут же знакомится с этими математиками. Выясняет, из какой они деревни, завязывает разговор, в общем, поступает, как Мельчуку свойственно. Поэтому после работы Андрей закладывается в палатку спать, а Мельчук и три девицы (я, Галка и Элка) отправляются за пять километров к математикам петь песни.