Мария Бурас – Истина существует: Жизнь Андрей Зализняка в рассказах ее участников (страница 14)

ВАУ: Я не понимаю, ему показалось удивительным, что вы — единственный?

ААЗ: Нет, что я все-таки есть тоже. Он не знал, что на самом деле среди тех, кого он посылает в Париж, есть хоть один настоящий студент Московского университета. Подозрительно, конечно.

ВАУ: А, они там все числились как студенты Московского университета?

ААЗ: Да. Потому что обмен был между университетами. А филологический факультет, по-видимому, счел для себя зазорным, что он не может ни одного человека, удовлетворяющего требованиям, найти. Это мне потом всё рассказали, я не знал ничего. Кто-то им сказал, что на английском отделении есть один, который разными языками владеет. Меня вызвал к себе Зозуля Михаил Никитич…

ВАУ: Зозуля — такой правящий замдекана.

ААЗ: Абсолютно, да, совершенно.

ВАУ: Потому что деканы приходят и уходят, Зозуля остается.

ААЗ: Кабинет, по-моему, был прямо тот же самый, что и у Самарина [29] позже. Ну, впечатление, когда тебя вызывает Зозуля, всегда, конечно, самое тревожное. Я шел, мысленно перебирая вообще все свои преступления за последнее время и что, где, как я должен скрывать, укрывать и спасаться.

Зозуля вальяжно так сидел. «Заходите», — говорит. Я мучительно пытался сообразить по разным в воздухе носящимся флюидам, что сейчас дальше будет, какого рода казнь. И какого рода гадость. «Ну, как учитесь?» Ну, что-то такое я ему отвечал. «Как настроение?» Тоже что-то такое ему отвечал. «Ну, вот французский язык вы изучали? Знаете французский?» Ну, тут у меня мгновенно стали вертеться в голове мысли: что, зачем ему французский? У меня первый язык английский, второй язык шведский. Первая мысль, конечно, у меня была, что сейчас меня приставят к делегации из Габона их сопровождать по Москве с французским языком и, значит, следить за тем, чтоб они нигде не смотрели на улицу, когда там очередь в магазин. Ровно такой опыт у меня уже случился, когда меня приставили к индийской делегации среди многих приставленных. И потом мне уже устраивали разнос за то, что я с ними слишком хорошо разговаривал.

ВАУ: По поводу? Что значит «хорошо разговаривал», а как нужно?

ААЗ: Мы проезжали город Тулу, ехали на автобусе в Ясную Поляну и проезжали Тулу, где из дверей магазинов торчали длинные очереди. На что индусы спросили, почему такая длинная очередь. Я им сказал: «За хлебом». А человек, который сидел сзади меня только для того, чтобы контролировать (не индусов, а меня), он донес это вечером того же дня. Куда надо. Английский язык знал достаточно для этого. Для этого специально изучил — чтоб знать, что я скажу индусу. И я твердо запомнил, что большей гадости представить себе невозможно, чем если тебя поставят в такую делегацию, а потом будут сдирать шкуру за то, что ты не так ответил.

ВАУ: Ну, и за то, что вы сказали, что там была очередь за хлебом, вам было врезано?

ААЗ: Врезано, да. Но как бы еще пока без непосредственных репрессий, а только в качестве доброты сказано, что «в следующий раз смотри!»

ВАУ: А вот что надо было сказать?

ААЗ: Ну, я уж не помню. Какое-то вранье. Что это вообще не очередь, а клуб. Для играющих в шахматы. Совершенно не помню. Помню только ощущение, что надо всеми силами… Мне сперва было интересно поехать с индусами, поговорить. Но после той экспедиции отбило охоту начисто общаться с какими бы то ни было делегациями.

ВАУ: Ясно. В общем, вы решили, что это опять.

ААЗ: Ну конечно. Камерун, Габон… И я, конечно, сказал: «Ну что вы! Разве я знаю французский? Так…» Зозуля задумался. Ну, он тоже, я думаю, не лыком шит. Телята его будут обводить вокруг пальца! «Ну, — сказал он, — да? Плохо, значит, знаете? Ну а, скажем, лекцию по-французски могли бы понять?» Ну, тут у меня сверкнуло вообще бог знает что. Конечно, сообразить хоть отдаленно, что там на самом деле, это мне не хватило бы никакой дерзости. Я только понял, что это совсем не то. И сказал уклончиво, неопределенно, что это зависит от лекции. «Ну а в университете занятия могли бы по-французски слушать?» — «Ну, в университете слушать — это, конечно, ерунда!»

Нет, как-то он сказал: «А учиться во французском университете вы бы могли?» Тут я: «Ну, это уж!..» Потому что это уже степень фантастики какая-то… При том что я действительно по-французски… не мой язык был. Я тогда, к тому времени, выучился читать, но очень плохо язык знал. Тогда он раскрыл карты. Сказал: «Мы вас, может быть, пошлем. Объявляйтесь в иностранный отдел тогда-то, пусть вам произведут экзамен, как вы знаете французский язык». Был экзамен, действительно. Я явился в иностранный отдел университета. На каком-то там тридцать пятом этаже, не знаю где.

ВАУ: И там произвели экзамен? Они сами-то хоть знают чего-нибудь?

ААЗ: Они считали, что они произвели экзамен.

ВАУ: Парле ву франсе?

ААЗ: Ну примерно. Им только этого и надо было. Потому что, вообще-то говоря, у них прочно сидело, что чем хуже человек знает язык, тем он лучше в качестве посылаемого. Поэтому экзамен был как раз смехотворный. Парле ву франсе, что-то в этом духе. Но тем не менее какая-то галочка была поставлена, что я прошел экзамен. Ну а дальше… это был сентябрь 1955 года. «Когда ехать?» — «Ну через неделю-две».

Через две недели я уже от нетерпения звоню им, в иностранный отдел. Звоню. Правильно, говорят, через неделю-две.

Через две недели я им звоню и получаю спокойный вежливый ответ: через неделю-две! Ну, можете сами посчитать, сколько таких ответов я получил в течение 365 дней.

ВАУ: А вы каждые две недели звонили?

ААЗ: Потом реже. Когда наступила зимняя сессия — я же не учился, готовился, я им звоню: сессию мне сдавать? Я же уеду до сессии. За три недели до сессии, скажем. Они мне сказали: «Ну-у, сессию сдайте!» Я сдал зимнюю сессию. В состоянии человека, который через неделю-две уезжает в Париж! Не куда-нибудь! Нет, сейчас это ни с чем нельзя сопоставить. Ни с чем нельзя сопоставить! Ну, вот — на Юпитер, пожалуй что, да.

Нет, нет. Это невозможно вообразить на самом деле — ситуацию человека, который в 1956 году отправляется в Париж! Весна наступила, полгода прошло — больше, чем три недели, мне сроку не давали никогда. Ну, бывали иногда милосердны, три недели давали. «А уехать из Москвы можно?» — «Нет, ни в коем случае нельзя!» Летнюю сессию — я уже их не спрашивал — сдал. И летом я понял, что все блеф, и, несмотря ни на что, уехал в поход.

ВАУ: С кем? Кто там участвовал?

ААЗ: Друзья-математики: Никита [Введенская], Синай… В поход по Днестру. Сколько можно? Морочили голову. Я к этому спокойно совершенно относился: нормальная советская заморочка головы, и все. Мы сплавлялись по Днестру, потом в конечном итоге добрались до Одессы. А в Одессе ждало письмо «до востребования»: «Немедленно возвратиться в Москву для отправки в Париж!»

ВАУ: А откуда знали адрес ваш?

ААЗ: Ну дома, наверно, взяли. Мама моя же знала, конечно. К этому моменту поход закончился, каждый поступал, как хотел. Кто ехал в Крым, кто еще куда, так что поход я не прерывал.

Елена Викторовна Падучева рассказывает:

— К какому-то моменту стало ясно, что после третьего курса Андрей в Париж не поедет. И в этот момент подвернулся байдарочный поход математиков. И мы там были уже вдвоем в байдарке, в этом походе. Даже есть фотографии какие-то. Под парусом плывем. Поставили парус для красоты. Пока был попутный ветер.

— То есть, когда он уже уехал, вы уже имели в виду, что… Что-то имели в виду, да?

— Ну, трудно сказать. Трудно сказать! Он вернулся в 1957 году, а поженились-то мы в 1958-м только еще! Андрей доучивался.

— И в котором месяце вы вернулись в Москву? — спрашивает Зализняка В. А. Успенский.

ААЗ: В сентябре.

ВАУ: И куда пошли?

ААЗ: Ну, куда приказано было! Не помню, в каком порядке это было, только в какой-то момент было приказано явиться на Старую площадь. На Старой площади кабинет с какой-то фамилией, потом меня вызвали к столу, там сидят какие-то серьезные мужики, которые уже проводили со мной инструктаж, как я теперь понимаю. Я тогда не знал никаких этих слов, ни понятий. Они мне говорили какие-то, как и положено, слова: «комсомольский долг», еще там…

ВАУ: Да, «достойно представляйте нашу»…

ААЗ: Да-да. Потом главный из них как-то сделал жест такой, показывающий «ну, а теперь ну ее, эту бодягу»: «Слушай, парень, дело!» На «вы», правда. «Вы ж там, понимаете, вы год там проведете. Год. Ну так вот, запомните: годик надо железно потерпеть!» Как-то я сообразил, что он имеет в виду, но с некоторым усилием.

А потом произошло чудо природы: действительно, 21 сентября какие-то билеты выдали…

ВАУ: А виза? Шмиза?

ААЗ: Ну конечно, виза-шмиза, все было сделано. Не я же делал это! А вы спрашиваете, значит, вы забыли! Ну как человек может даже думать, что он сам может что-то сделать для себя? Мне даже не говорили слово «виза», никто. Я в невежестве о том, зачем нужна виза, оставался еще лет 30!

ВАУ: И вот вы сели в поезд… или куда вы сели?

ААЗ: В самолет.

ВАУ: Все восемь человек?

ААЗ: Два человека. Партиями мы добирались. Мы были последние, все уже были там. Там уже были все студенты Иняза, и со мной остался только один Коля Ананьев, студент такой.

ВАУ: Вас посадили в самолет, и…

ААЗ: Бог с вами, вы думаете, был такой самолет «Москва — Париж»? «Москва — Париж» — это как «Москва — Луна»!… «Москва — Хельсинки», «Хельсинки — Копенгаген», «Копенгаген — Париж». Три самолета.