Мария Бородина – Цвет моего забвения (страница 8)

— Пфф, — фыркает двенадцатая, словно для неё это обычное дело. — Зачем это тебе?

— Неужели непонятно?! — возмущаюсь я, показывая записи.

Мурашки бегут по коже, когда двенадцатая начинает с пристрастием разглядывать мои кривые буквы. Словно меня раздели и поставили посреди площади, затопленной народом.

— Я — женщина, — продолжает читать она. — У меня близорукость. Я свободно множу в уме трёхзначные числа… Извини если что, но это похоже на самохвальство в письменной форме. Как психологический тренинг от заниженной самооценки. Но, как я заметила, ты этим не страдаешь.

— Я пишу сюда то, в чём уверена, — с недовольством поясняю я. — Этот листок — то, что я знаю о себе и своей личности. Следующий — то, что я вижу вокруг. Я думаю, что когда фактов наберётся больше, у меня получится вспомнить, кто я.

— Это к-к-к-ак? — недоумевает Нетти. — Я т-тоже х-хочу вспомнить!

Впрочем, дальше метать бисер перед свиньями у меня нет ни малейшего желания. Я захлопываю блокнот и кидаю его в рюкзак. Карандаш летит следом.

— Принцесса пишет туда то, что может сказать точно, — перехватывает номер двенадцать, и я даже благодарна ей за инициативу. Я лучше умру, чем буду объяснять тому, кто не способен понять и постоянно переспрашивает. — Это поможет ей сопоставить обрывки памяти. Она думает, что поможет.

— Конечно, поможет, — с уверенностью говорю я. — Иначе и быть не может. И вам советую.

Я надеваю рюкзак на плечи. В тишине слышится кваканье лягушек, стрекотание мелких насекомых и свистящее сопение Нетти. Сбивчивое и пятнистое, как её кожа.

Ивовые прутья смыкаются над нами, прыгая по ветру. За ними не видно ничего. Непонятно, в какую сторону идти и где искать ориентиры. Ещё более прозаичный вопрос — где искать выход, и есть ли он вообще.

— Мы не з-з-заблудились? — отгадайте, кто подаёт голос первой.

— Нужно было идти вдоль дома, — замечаю я. — Я же вам говорила! Дома полагается строить на хорошем грунте. И мы не сбились бы с пути.

— Думаю, здесь не так много места, чтобы заплутать, — подаёт голос двенадцатая.

— Но мы же потеряли путь! — раздражение переполняет меня.

— Р-р-рано п-п-паниковать, — вмешивается Нетти, и её реплики снова подливают масла в огонь. — М-можем п-пойти н-назад по н-н-нашим следам.

— А это хорошая мысль, — двенадцатая хмурит брови. Они у неё густые, в добрую половину лба. Как у йети.

Сцепляю руки замком. Пальцы больно проминают кожу. Это уже слишком! Надо сбрасывать пустые прицепы — всё равно не пригодятся. Одна я принесу себе куда больше пользы, чем с утяжелением в виде двух пустоголовых, что, как раки, лишь назад пятятся. Открываю рот, готовя возражение, но не успеваю ничего сказать. Потому что в этот момент из зарослей слева вылетает дичайший крик. Волны звука колышут растительность, как ветер, и едва не сбивают нас с ног. Женский голос орёт что-то про грязный рот и святое имя. И про то, что кому-то суждено гнить заживо.

Тишина повисает так же внезапно, как возник крик. Мы переглядываемся.

— Вау, — коротко и бесстрастно комментирует двенадцатая.

Кажется, только она не удивилась. Потому что пятнистая снова вжимается в её рукав и дрожит. А мои глаза, вероятно, напоминают тарелки для пиццы.

— Т-там, — начинает Нетти, указывая дрожащим пальцем в заросли, — к-кто-то есть!

— Капитан очевидность! — издевательски смеюсь в ответ. — Это единственный вывод, который ты можешь сделать?!

— Той женщине, возможно, нужна помощь, — двенадцатая хмурится.

— А мы что, в волонтёры нанимались?! — топаю ногой, пытаясь образумить головотяпок. — Там опасно!

— Ты как хочешь, Принцесса, — громила закусывает губу, — а я пойду. Посмотрю, в чём дело.

— Смотри, не нарвись на охотницу за кишками!

Двенадцатая молча двигает в заросли. Пятнистый балласт мелкими шажочками спешит за ней, словно боясь остаться в одиночестве. Они такие смешные! Как утка, за которой ходит гадкий утёнок, ей-богу!

— Принцесса, — двенадцатая оборачивается и сурово поглядывает на меня, — ты правда хочешь остаться одна?!

Снимаю очки. Мир превращается в скопление чернильных пятен. Лицо двенадцатой сливается с небом.

— Пустоголовые, — коротко комментирую я, отправляясь следом.

Мы идём сквозь комнаты, заваленные хламом. Нос щекочет столетняя пыль, и Лорна постоянно чихает. В одном из отсеков я вижу крупную кость, обёрнутую тряпками, и едва подавляю приступ тошноты. Возникают шальные мысли о мёртвых городах с выжженными домами и о ковыле, горячем от постядерного солнца. Лорна отшвыривает находку в запаутиненный угол, видимо, заметив моё смятение. Обхожу место, где лежали останки, стороной: так, на всякий случай.

— Десять, — сзади на цыпочках приближается Лили. — Я не хотела говорить, но пока тебя не было, Даша рылась в твоих вещах.

Вот тебе на! Надо будет проверить, всё ли на месте. Хотя, беречь мне нечего: в моём рюкзаке не оказалось ничего интересного.

— Зачем? — недоумеваю я.

— Думаю, спички найти хотела, — пищит Лили. — Только не говори, что это я выдала. Просто я подумала, что так будет честно.

Преодолев разлом в стене, мы входим в наше убежище. Даша болтает ногами на подоконнике, и выглядит так бодро, словно ничего не происходит. Её фигура так массивна, что заслоняет всё окно.

— Ну воооот, — растягивает она, издевательски ухмыляясь. — А ты боялась, Десять!

— Она привела нам Лорну, — Лили опускает глаза и мягко улыбается.

Первым делом я бросаюсь к своему рюкзаку. Откидываю крышку и развязываю шнурки. Язычок пряжки звенит о кольца. Всё на месте. Все двенадцать цветных карандашей, странный блокнот с твёрдой жёлтой бумагой, в котором и написать-то ничего нельзя. И чего здесь Даша искала? Даже вода нетронута.

Вода!

С удовольствием откупориваю крышку и делаю несколько крупных глотков. Прохлада обжигает горло, и мир на мгновение обретает прежнюю яркость. Сквозь негу удовольствия я слышу, как Лили представляет Даше Лорну, и снова говорит что-то о ПТУ для зомби. «Зомби, значит зомби», — отвечает Даша дерзко. Они смеются, словно всё вокруг — иллюзия. Кто знает, может, это действительно мой персональный кошмар?

Я кладу воду на место. Взгляд фиксирует коробочку цветных карандашей и блокнот на дне рюкзака. И тут со мной происходит странная вещь: я словно перестаю себе принадлежать. Руки начинают зудеть и вибрировать. Голову распирают образы. Они не имеют чётких контуров, эмоциональной окраски и оттенков, но желают быть увековечены. Немедленно. Я знаю это.

Дрожащей рукой достаю коробку карандашей и распечатываю её. Открываю блокнот и устраиваюсь на полу, между двух бетонных блоков. Девочки у окна переговариваются, травят анекдоты и шутят. Самое время для анекдотов…

Рука выбирает цвета по наитию. Грифель растирается на бумаге. В верхней части листка разливается кровавое небо. Навстречу ему вырастают столбы кукурузы с зелёными листьями.

— Я думаю, что это — закрытая вечеринка, — хохочет Даша с окна. Голос доносится до меня, словно через слой ваты. — Нас просто хотят припугнуть посильнее. Вот увидишь, Лорна: в итоге окажется, что мы все тут собутыльники!

— В таком случае, это очень дурацкая вечеринка, — Лорна качает головой. — Тут что-то серьёзнее.

Моя рука продолжает протягивать штрихи по желтоватой глади. Красное небо выплёвывает пуповину: толстую, как шланг от пылесоса. Её конец, увитый венами, тянется к новорожденному ребёнку, лежащему средь зарослей. Пальцы бросают карандаш, выбирают коричневый цвет и вырисовывают чуть поодаль собаку. Она словно болтается в невидимом гамаке между двумя стеблями. Потом я снова беру красный и безжалостно распарываю ей брюхо глубокой раной.

— Десять, — Лили подходит ко мне, но я почти не слышу её. — Ты что это делаешь?

— Что?

Я поднимаю на девочку глаза. В объятиях серых стен с продранными обоями, она — словно часть другого мира. Лили улыбается мне: чисто и наивно, как все девочки её возраста. Светлые кудряшки дрожат у её висков.

— Рисуешь? — переспрашивает она, уставившись в мой блокнот.

— Оказывается, да, — родившиеся под моим пером образы, их чёткость и совершенство, удивляют не только Лили.

— Как же красиво! Даша, Лорна, посмотрите: наша Десять — настоящая художница.

— Ммм, — не без удовольствия наношу собаке ещё несколько ран. До чего же реалистично она выглядит!

Лорна подходит к нам, перегибается через моё плечо и оценивающе смотрит на рисунок. Долго смотрит. Даже зрачки её сужаются.

— Можешь-таки из отвратительного делать красоту. Но есть одно но: у младенца не может быть такой синей кожи, — замечает она скептически. — Новорожденные розовее, намного.

— А этот — мёртвый, — шепчут мои губы.

И я тут же прихожу в ужас от сказанного.

Глава 3

Темнота

— Ты хотя бы понимаешь, что мы натворили?!

Зара несётся сквозь этаж, призывно виляя задницей. Походка у неё такая, тренированная. Словно всю жизнь на пилоне провихлялась. Закат обнимает её за талию. Издали кажется, что разводы крови бегут по её коже. Однако сейчас не время оценивать достоинства её экстерьера. Потому что Зара бежит туда, где мы чуть не распрощались с жизнью. Несколькими минутами ранее. И если я её не остановлю, ей будет плохо.

Но если по чесноку, я волнуюсь не за Зару. Больше меня напрягает то, что плохо будет нам обеим. Потому что я куда с большим удовольствием вздёрнусь, чем останусь здесь одна.