Мария Бородина – Цвет моего забвения (страница 7)

— Ну, так как тебя зовут? — хмурю брови.

— Не помню, — она разводит руками. — Даже намёка.

— Как же нужно не уважать себя, чтобы забыть своё имя! — удивляюсь я.

— Ровно настолько же, насколько нужно, чтобы забыть о наличии памяти в принципе, — ох! А она занудлива! И остра на язычок, нужно отметить.

— Я буду звать тебя Одноглазой! — вырывается у меня изо рта, но я ничуть об этом не жалею.

— Почему так грубо? — растягивает девушка обиженно.

— Потому, что ты себя не уважаешь.

— Одноглазой? — переспрашивает одиннадцатая. — Вот, значит, как?

— Могу ещё Занудой. Или Акробаткой. Выбирай!

К моему удивлению, она смеётся. И её хохот заразителен. Я подхватываю его и чувствую, как напрягается диафрагма.

Диск солнца плющится у горизонта. Закат насыщается чистой кровью. Звонкий смех летит по крыше, распугивая жирных птиц и летучих мышей.

Вот они мы: здесь и сейчас. Какое значение имеет то, что было до?

— Скажи, почему мы здесь? — вздыхает Лорна непонимающе.

— Мне жаль, — я не нахожу слов лучше. Но лучше уж признаться, что ничего не знаю, чем изобретать несуществующие истины. — Мне правда очень жаль.

— И ты тоже ничего не помнишь?! Но как же так?!

Наши шаги хлюпают по густой грязи. Я пожимаю плечами и отворачиваюсь. Состояние Лорны понятно мне: двумя часами ранее, когда меня разбудила Лили, я и сама пребывала в ярости и недоумении. Когда я впервые открыла глаза и увидела облезлую стену, кишащую муравьями, отдельные фрагменты прошлого ещё проглядывали из памяти. Но всё это сравнялось с пустотой, стоило мне лишь открыть рот. Сейчас внутри теплится лишь тень глубокой и чистой эмоции — единственное смутное воспоминание о былом. Как стёртая позолота на стекле, за которым — вечная мерзлота и полярная ночь. И всё. Но эта тень позволяет надеяться, что там, в забытой жизни, которой я жила, меня ждут. Этого так много. Этого так мало.

— Я знаю только одно, — начинаю я осторожно. — Мы в опасности. Ничего хорошего нас не ждёт.

— Но отсюда же должен быть выход! Я уверена, мы могли бы что-то придумать.

— Должен, — соглашаюсь я. — Но всё, что мы видели — сетка, которой огорожен этот участок. Под напряжением.

— Мы?

— Я и девочки, — поясняю я. — Наверху нас ждут ещё двое. И здесь, судя по всему, есть ещё люди. Остаётся только догадываться, опасны ли они.

— Здесь кто-то может быть опасен? — Лорна шумно выдыхает и непонимающе разводит руками. — Не хотела бы я драться!

Кусты сирени машут нам цветастыми кистями. Горьковатый запах мая потихоньку вытесняет болотистый смрад. Вдалеке показалась стена дома, и я даже вижу то злополучное окно первого этажа. Рама приоткрыта: из тёмного прогала выбивается уголок пелёнки. Значит, не показалось: мне ответили. Сердце съёживается в комочек, но уже через несколько мгновений расширяется до предела, вбирая новый поток крови.

— Знаешь, чего я боюсь? — решаюсь, наконец, озвучить самые страшные предположения. — Что на нас охотятся.

— С чего бы? Как на дичь, что ли?

— Вроде того. Подумай сама! Сначала нас лишили памяти и личности, посадили на закрытую территорию. А потом они пустились по нашим следам. У них, наверное, своя игра на количество пойманных душ. Думаю, скоро зазвучат выстрелы.

— Мне не кажется это правдой, — говорит Лорна без тени сомнения.

— Почему? — ну вот, единственная стройная гипотеза раскритикована в хлам. Но мне легче от этого, как ни странно. Не хочу умирать от ружья элитного мракобеса на глазах у его зажравшихся дружков.

— Если бы они хотели охотиться на нас, — поясняет Лорна, — нас не стали бы лишать памяти. Охотник получает удовольствие от того, что жертва предчувствует смерть заранее. От её гнетущих эмоций. И от саморазрушения. Выстрел — лишь итог. Как оргазм, полученный от этого морального онанизма.

— Стреляют лишь для того, чтобы стрелять, — возражаю я. Мне отвратительна до тошноты одна лишь мысль о том, что можно осознанно издеваться над живым существом. — Откуда такие кровожадные мысли?

— А разве нет? — Лорна сжимает губы. — Ради результата пострелять можно и в тире. И в яблоки. Охотник — это тот, кому нужен процесс.

— Садист? — ужас ложится на плечи ледяным покрывалом.

— Или просто обиженный, — добавляет Лорна. — Тот, кто уничтожен сам. У каждого есть причина поступать именно так, а не иначе.

— Какая может быть причина для того, чтобы заставлять кого-то мучиться?! — внутри закипает злость. — Да ещё и удовольствие от этого получать! Такие поступки нельзя оправдывать!

— Оправдать можно всё, — отрезает Лорна холодно. — Представь, что из тебя вытянули душу наживую. Или обидели того, кто дорог тебе.

— Я не помню, кто мне дорог, Лорна. Но считаю, что любую боль надо принимать достойно, а не уподобляясь тем, кто её причинил.

Мы продираем заросли и выходим к нужному подъезду. Я благодарю судьбу, что за пять минут не подбросила нам нежданных гостей. Если в тот момент, когда я выбегала из нашего убежища на пятом этаже, я мечтала встретить хоть одну живую душу, то сейчас я желаю прямо противоположного. Одиночества. Чтобы пережевать свои страхи и проглотить, запив слезами. И, возможно, понять, что всё не так плохо.

Перед тем, как зайти в подъезд, Лорна оглядывается. Уверенность в её взгляде на мгновение пропадает, перетекая в настороженность, и я перестаю обманывать себя. Всё действительно плохо. Очень плохо. Мы участвуем в жутком действе, о котором не имеем представления. И нет гарантии, что Лорна не всадит мне нож в спину за следующим поворотом.

— Ты напугана! — выводит она меня из оцепенения.

— А ты — нет? — на автомате отвечают мои губы. — Уже решила, что делать будешь?

— Больше всего хочу найти комфортное местечко и отоспаться. Что-то вспомнить. А потом уже думать, как поступать дальше. Ненавижу принимать решения.

— Не думаю, что получится, — окидываю взглядом лестницу и облупившуюся краску на стенах. — Здесь сплошной мусор и вонь. Сложно назвать это комфортом.

Мы добираемся до пятого этажа без происшествий. На лестнице к нам выбегает Лили. У неё озабоченный вид.

— Семь, — машинально произносит Лорна, глядя на майку девочки. — Сколько же нас тут?

Лили останавливается на лестнице и робко поднимает лицо. Удивлённый голубоглазый взгляд ходит между нами, как маятник. Словно я распочковалась, как дрожжевая клетка.

— Это Лорна, — говорю я, пытаясь прервать молчание. — Я нашла её в зарослях под окном.

Лорна улыбается ей: так же, как улыбалась мне на поляне. И от неё снова веет уверенностью и силой. Однако, это не та мощь, в ауре которой приятно находиться. Это — ореол хищника. Охотника. Та сила, что способна ранить, но никогда не протянет руку.

— Лорна? — произносит Лили, приподняв бровь. — Как в «ПТУ для зомби»?

Я понятия не имею, что такое «ПТУ для зомби», но мне становится смешно. Одинокий хохоток в тишине, пахнущей пылью и пеплом, звучит колко и устрашающе.

— Я Лили, — представляется девочка. — А это — Десять. Она не помнит своего имени.

— Тут я должна сказать, что мне приятно познакомиться, — отрезает Лорна, не спуская с лица улыбки. — Но боюсь, что в нашем положении это прозвучит, как сарказм.

И навязались же они на мою голову…

Зачем, скажите, мне два прицепа? Ладно, громила с номером двенадцать ещё ничего: проскакивают у неё здравые мысли. И в морду дать сможет если будет угроза, я уверена. Короче, выгоду из её присутствия извлечь можно. Но эта пятнистая Нетти! Набитая дура же! И ещё вечно трясётся. А уж как раздражает её заикание — до колик просто! Каждый лишний слог — как пенопластом по стеклу.

Ладно. С этим можно смириться. Я привыкла думать за двоих. Могу и за троих, и за четверых постараться, без ущерба для себя… Но нужно понять, что она сможет сделать для общего блага. Тащить балласт не в моих принципах.

Стоп! Откуда у меня это знание? Нужно обязательно записать.

Я останавливаюсь на хлипкой тропке и сбрасываю рюкзак с плеча. Грязь втягивает подошвы кед и пружинит.

— Кого ждём, Принцесса? — голос двенадцатой накрывает меня, укутывая колкой шубой. Огромная тень нависает надо мной, и я вижу ироническую усмешку в её глазах. Даже в том, что скрывается за плёнкой бельма.

— Отстань, — я достаю из рюкзака блокнот и карандаш. Открываю плотную обложку, слюнявлю грифель. Деревянный привкус тает на языке. — Это важно.

— Насколько важно?

— Это очень, очень важно!

Я шатаюсь на грязи, как на батуте. Пальцы комкают бумагу. Клетчатый листочек уже порядком измят по краям. Даже потемнел на уголках. Быстро же у меня вещи из строя выходят! Приподнимаю колено, чтобы положить на него блокнот, и едва не теряю равновесие. Двенадцатая ловит меня за плечо, не давая упасть, и мне впервые хочется расцеловать её. Карандаш дрожит в руке, но я пишу, выводя неразборчивые каракули. У меня дурацкий почерк. Настолько дурацкий, что им можно пугать врачей.

— Вот, — выдыхаю я удовлетворённо, когда работа завершена.

— Ч-ч-ч-что? — балласт высовывается из-за плеча двенадцатой и начинает корчить смурные рожи. Я, видимо, должна умиляться, но не тянет.

— Я могу думать за двоих, троих и четверых, — читает двенадцатая, перевалившись через моё плечо. — У меня дурацкий почерк… Ты дневник ведёшь?

— Ты что, разобрала, что я пишу?! — я не столько возмущена вторжением в личное пространство, сколько удивлена тем, что громила распознала мои каракули.