Мария Артемьева – 13 маньяков (страница 41)
Я заорал и скатился с кровати. Очнулся на полу. Сквозь задернутые желтые занавески просвечивало яркое утреннее весеннее небо.
«Мама», – первое, о чем я вспомнил, проснувшись. Вскочил и, дрожа, побежал к ней. Хотел, чтоб она обняла меня. Как будто мне все еще пять лет.
Я нашел мать в ванной комнате. Бледная, встрепанная, она стояла в ночной рубашке перед зеркалом и стригла ногти. Глаза у нее припухли и покраснели.
– Ты что, сломала ноготь? – спросил я. – Ты плакала?
Мама вздрогнула. Глянула на меня, сдвинув брови. Странное у нее было лицо – будто она сомневается в чем-то. Или боится.
– Мам, ты чего? – спросил я.
Она прищурилась, положила ножницы на край раковины и показала мне руки с растопыренными пальцами: ее ногти, еще вчера красиво подпиленные, покрашенные вишневым лаком, были коротко и местами косо и неаккуратно обрезаны.
– Вот чего, – сказала она. И, нахмурившись, захлопнула перед моим носом дверь. – Иди одевайся! Я скоро выйду.
Я ничего не понял, но мать – человек упрямый. Если разговаривать не хочет, то и не станет, как ни проси.
Прежде чем отправиться в школу, я забежал в соседний подъезд. Именно там – я вычислил – находится квартира, имеющая общую стену с нашей. Первый этаж, с правой стороны от лифта, квартира номер…
На двери, обитой дерматином, никаких цифр не было. Но на соседней, обгорелой, мелом кто-то написал цифру 7. Значит, рядом шестая. Узкая полоска бумаги с круглой синей печатью была налеплена чуть выше ручки двери и такая же – ниже, под личинкой замка.
Вот это сюрприз! Я видел такое в детективных сериалах. Бумажная полоска означает, что шестая квартира опечатана, и никто не может попасть внутрь. А также и то, что никто живой не может существовать в запертой и опечатанной квартире!
Но ведь кто-то зажигал там ночью свет! И чью-то тень я видел сквозь дыру в стене. Уж это-то мне не приснилось и не померещилось? Странно.
Вечером я рассказал матери про свой кошмар. Описал ей, как выглядел тот худой мужик, который стоял, разглядывая меня, над моей постелью.
Мама выслушала меня. Подумала и, сощурившись, вдруг поинтересовалась невпопад: не вставал ли я ночью?
– Из комнаты никуда не выходил? – спросила она, как-то недоверчиво ко мне приглядываясь.
Я хмыкнул, пожал плечами.
– Нет. То есть я вставал. Но из комнаты не выходил. Это точно!
– А может, просто не помнишь, – тихо сказала мать. И помотала головой, как упрямый бычок. – Да нет! Ладно, Макс. Знаешь, мы с тобой ссорились…
– Я уже все забыл, – сказал я. Хотел ее порадовать.
Мама взглянула на меня. Лицо ее было очень серьезным.
– Ну да, – проговорила она. – Это хорошо. Но все-таки… Давай сходим завтра к психологу?
Вот уж чего мне не хотелось, так это тащиться к психологу на другой конец города. Просто жаль времени! Да и не нахожу я особого толку в скучных долгих беседах с пожилой тетенькой. Но мать так жадно ждала моего ответа, заглядывая мне в глаза… Я не хотел с ней ссориться опять.
– Ладно. Как скажешь, – кивнул я. – Завтра после трех? У меня шесть уроков по расписанию.
– Отлично. Я зайду за тобой, – сказала мать и улыбнулась.
Утром мы вместе вышли из дома – она проводила меня в школу, а сама пошла на остановку троллейбуса. Одно хорошо с этим переездом: в новом районе маме, по крайней мере, до работы ближе.
Наша психологиня всегда проводит сначала совместную беседу с нами обоими, а потом начинает допросы поодиночке. Свою порцию занудливых вопросов о моем отношении к тому или сему, о моих ощущениях, чувствах, состояниях и школьных оценках я честно вытерпел.
Хотя, признаться, все эти разговоры меня реально бесят. Но я сдержался – и был вознагражден: выгоняя меня в коридор для приватной беседы с моей матерью, психологиня не закрыла как следует дверь.
В коридоре никого, кроме меня, не было. Мы явились на прием последними. Так что я спокойно, без помех подслушал разговор в кабинете.
Нехорошо? Может быть. Но ведь это моя мама! Да к тому же и говорили они обо мне.
Оказывается, мать не ломала ноготь. Она проснулась утром и обнаружила, что часть ее великолепных ухоженных ногтей на обеих руках ночью… кто-то обрезал.
И она винит – кого бы вы думали? Меня.
– Днем я нашла ножницы в его комнате. Пока он был в школе. Они лежали на полу, под кроватью. Правда, обрезков ногтей я там не видела…
– Может, он их выкинул? – спросила психологиня. Голос у нее заскрипел вдруг, как расщепленный деревянный сучок. Мама помолчала и продолжила свою исповедь.
Оттого, что накануне мы с ней поругались из-за ногтей, мать вообразила: это я изобрел такой варварский способ ей отомстить.
А потом пудрил мозги себе и ей, рассказывая сказочку о ночном госте, который якобы явился мне в кошмаре. Хотел напугать?
Надо отдать справедливость маме: она не была уверена в порочности сына. Нет. Она искала, чем можно оправдать болезненное поведение травмированного жизнью несчастного подростка. Она даже думала, что я мог срезать ее ногти, расхаживая во сне, как какой-нибудь гребаный лунатик.
– Макс был всегда таким послушным, добрым мальчиком. И вдруг…
Психологиня, однако, струхнула. Она внезапно заявила, что обнаружила какие-то «признаки нестабильности» в моем состоянии, и начала трындеть, что с этого момента больше не может… Да нет – просто не имеет права взять на себя ответственность за такого пациента!
По ее мнению, все очень плохо. Мальчик – то есть я – в лучшем случае жертва галлюцинаций. А в худшем – «сознательно фантазирует, чтобы скрыть мотивы агрессии и склонность к садизму». По-любому у матери есть только один выход: немедленно бежать на прием к психиатру, чтобы он назначил соответствующие препараты, которые «помогут ребенку справиться с напряжением».
– Все подростки – существа эмоционально лабильные, они могут стремительно менять поведение, зачастую скрывая мотивы. А в вашем случае, учитывая привходящие обстоятельства… Я, безусловно, не хочу вас пугать, но, знаете, тут не стоит затягивать. Шизофренический тип… это такое дело. Если он из-за пустяка уже схватился за ножницы… – раздумчиво протянула психологиня.
Услышав это, мама расплакалась.
Мне захотелось прикончить психологиню. Вбежать в кабинет и настучать по тупой голове с крашеными волосами и замысловатой прической.
Я дико разозлился, но все же понимал, что должен держать себя в руках. Ведь на самом деле никакой я не агрессор и склонности к садизму у меня нет. Что бы там ни воображала эта бессовестная дурища.
Поэтому я придавил в себе злобу, дождался, пока мать выйдет из кабинета, и даже сделал вид, что не замечаю ее покрасневших глаз. Раз уж мама хочет притворяться, что все в порядке, – отлично, я ей подыграю.
По пути домой мне вдруг стало интересно: а куда взаправду подевались обрезки маминых ногтей? Я сообразил, что у мамы не было времени обыскать как следует дом. А ведь эти обрезки – не выдумка, а физически существующая где-то улика.
Значит, надо хорошенько поискать, докопаться до правды.
Но поисками заняться не довелось.
Оказалось, мать позвала к нам в гости – как она выразилась, «на новоселье» – своего приятеля, Андрея Петровича.
Этот ее приятель навещал нас не так чтобы часто, но страшно мне не нравился. Я предпочел бы никогда его не видеть. Во-первых, пьющий. Во-вторых – мент. Как мне кажется, мама могла бы найти себе компанию и получше.
За ужином я сидел как на иголках, косясь на «дядю Андрея», – он давно велел мне называть его дядей, и я мысленно окрестил его «дядюшка Скрудж», потому что какой из него дядя?
Но жмот он был, точно, первостатейный. Всегда приходил к нам в дом с пустыми руками. Ни разу даже цветов не принес. Ни одной занюханной ромашки.
Противно было наблюдать, как он обливался потом, придумывая какие-нибудь специальные наводящие вопросы, чтобы меня расшевелить. Наладить, как говорят школьные училки, контакт с ребенком. В разговоры со мной он лез, разумеется, не из интереса ко мне, а только чтоб угодить матери. Пустить ей пыль в глаза.
Я отвечал ему односложно, а потом врубил телик: посмотреть передачу по «Дискавери» про то, как в Средние века делали корабли. Я люблю про корабли.
Но матери это не понравилось. Она выключила телевизор и отправила меня в мою комнату:
– Иди лучше спать. А то ты постоянно не высыпаешься.
Я разозлился, но ушел. Спать, конечно, не лег. Вместо этого встал возле двери и подслушал их разговор.
Даже если обе двери – и моя, и кухонная – плотно закрыты, каждое слово слышно так, словно его произносят прямо в твоей голове. Уж такая в этой новой квартире отвратительная акустика.
Мать начала жаловаться менту на мое поведение. Рассказала, как мы навещали психологиню. «Дядюшка Скрудж» сейчас же посоветовал матери поскорее отвести меня к психиатру. Мать вздохнула:
– Я заранее знаю, что скажет психиатр. Скажет – пусть ложится в больницу, мы его понаблюдаем. Они иначе не работают! А уж когда Макс попадет туда, диагноз ему обеспечен по-любому. Уж что-нибудь да нарисуют. Они так устроены. Такое у них мышление, у этих специалистов. Ты-то знаешь это, Андрей!
– Марина, зная, кто отец твоего парня…
– Андрей, не надо. Пойми – ведь это психушка! Клеймо на всю жизнь. И представь, как там обращаются с пациентами, – сделав долгую паузу, сказала мать. – Макс добрый мальчик. Он всегда был тихим, послушным. Ну грызет ногти. Ну нагрубил разок… Ножницы взял… Другие подростки в его возрасте вообще бог знает что вытворяют!