Мария Артемьева – 13 маньяков (страница 40)
– Я сыр ел, с плесенью. Почищу зубы потом, ладно? – Я перекатился так, что жена теперь была подо мной, и качнулся бедрами навстречу ее ласкам.
Все у меня было хорошо. Все, все, все.
Мария Артемьева
Нагльфар плывет
После смерти они вскроют мой череп и убедятся: одна его часть черная, высохшая и мертвая.
Когда я был маленький, мама говорила, что подглядывать нехорошо. Когда она читала мне сказки, там все персонажи, подглядывающие в окна или замочные скважины, как правило, оказывались негодяями. Или, во всяком случае, это были такие типы, от которых не ждут, чтобы они блеснули воспитанием.
Но дырка в стене – это ведь не замочная скважина, верно? И появилась она не по моей воле. Я о ней ничего не знал. Пока однажды случайно не проснулся среди ночи. В комнате что-то стукнуло – как будто задвинули ящик комода.
Это случилось через пару недель после того, как мы переехали.
Я еще не успел привыкнуть к своей новой комнате – к тому, какие тени и световые пятна рисуют ночью на занавесках фонари во дворе. Как хрипит радио от соседей сверху. Как булькает в тишине батарея отопления и гудят проезжающие вдали электрички.
Все было непривычно и незнакомо в новой квартире, и поэтому сон мой был чутким, звериным.
Услышав стук, я проснулся. В доме было тихо, но я не доверял этой тишине. Я лежал, прислушиваясь, и ждал.
Мальчишки во дворе рассказали мне, что до нас в этой квартире жила полоумная старуха. Всех, кто соглашался ее послушать, она запугивала историями о призраке, якобы навещавшем ее по ночам.
Когда бабку хватил удар, ее отвезли в больницу, и она умерла там. Ее родная дочь живет в другой стране и даже на похороны не смогла приехать. Она поручила какой-то юридической компании продать бабкино имущество.
Я так и думал, что с этой квартирой что-то не то. Понял сразу. Как только увидел комод в темной кладовке, расположенной в моей комнате. Нормальные люди не станут загромождать единственную кладовку огромным старым комодом. К чему он там? Его оттуда и не вытащить теперь. Разве только порубив топором в щепки.
Но парень-риелтор, который показывал нам эту квартиру, знай себе восхищался:
– Вы посмотрите, какая потрясающая мебель! Агенты предлагали выкинуть, но никто не решился. Ведь это настоящая редкость. Видите? Мореный дуб. Антиквариат.
Он гладил истертую полировку комода, напоминающую старческие морщины, и улыбался.
Меня это вгоняло в тоску: если комод ценный, то от него теперь не избавиться. И, отнимая у меня ровно половину кладовки, он недружелюбно намекал, что комната, собственно говоря, уже занята. Новичку вроде меня не светит обустроиться тут по своему вкусу. К счастью, внутри комода ничего не было, кроме пыльных пожелтевших газет.
– Положишь туда свои старые модели! – посоветовала мать.
Лет с пяти отец учил меня клеить модели кораблей, и это сделалось моим любимым занятием. Собственно говоря, ничто другое во всем мире меня пока не привлекало и не волновало.
Матери мое хобби не нравилось. Во-первых, потому, что оно перешло мне от отца. А во-вторых, она считала, что бессмысленно строить такие корабли, которые изредка плавают в ванне, а все остальное время – захламляют комнату.
– Неужели ты ни с чем не можешь расстаться из своей барахолки? – сказала мать. – Убери хотя бы то, чем редко пользуешься.
Я решил ее послушаться. Верхние ящики комода ссохлись, их деревянные стенки и дно растрескались и погнулись, зато нижний ящик выскочил легко. Я дернул его за ручки, и он вывалился на меня целиком. Изнутри пахнуло сыростью, холодом и плесенью. Положить туда мои кораблики – все равно что закопать их в могилу. Ну уж нет!
Я открыл старую коробку с безнадежно разбитыми пластмассовыми роботами, солдатиками, машинками и динозаврами. На что они мне? Сам не знаю. Но многое из этой «барахляндии» когда-то покупал мне отец.
Комод будет надежным местом упокоения для сломанных игрушек. Не раздумывая, я ссыпал их в нижний ящик.
– Мне совсем не нравится эта квартира, – сказал я матери. – Почему вообще мы должны уезжать?!
– Вырастешь – поймешь, – ответила мама. Она не смотрела мне в глаза, когда говорила это, а на ее щеках выступили красные пятна.
– Но ведь можно подождать, пока отец вернется из рейса. Он уже давно там. Значит, скоро будет в городе. Он бы помог нам…
– Максим, прекрати!
С тех пор как родители развелись, мама стала совершенно нетерпима. Если я заговаривал об отце, она обязательно перебивала меня, стараясь перевести тему. Просто затыкала рот.
Я понял, что она уже все решила насчет переезда, и мое дело теперь телячье. Не знаю, какая муха ее укусила вдруг, но я перестал спорить. Всякие споры со взрослыми чреваты неприятностями. Это я понял давно.
Думаю, ловкачи в той конторе, что сбагрила нам эту дешевую темноватую квартирку на первом этаже на окраине города, были просто счастливы. Мать так спешила разъехаться с отцом, что согласилась даже на высокие комиссионные агенту. Ей просто не терпелось смыться с прежнего насиженного места.
Но именно здесь, в новой квартире, мы с ней впервые крупно поссорились.
Помню, мама решила приготовить на ужин курицу в духовке. Курица – мое любимое блюдо.
Мама хотела порадовать меня. Но и я, и она слишком устали и перенервничали в тот день, так что веселого ужина не получилось.
Мать поела и встала, чтоб помыть тарелки. А я задумался о чем-то и, забывшись, принялся грызть ногти. Отгрызенные кусочки я аккуратно подсовывал под край своей тарелки, чтоб мать не заметила. Но она увидела и ударила меня по руке.
– Прекрати немедленно! – потребовала она. Обычно я слушаюсь, но тут обиделся.
– А тебе-то что?! – сказал я. И потянул руку ко рту – уже назло.
– Только слабоумные… идиоты, которые не умеют контролировать себя, обгрызают ногти. Не смей!
– Значит, я у тебя идиот. Слабоумный. Мои ногти. Хочу – и грызу!
– Что?! – Мать покраснела. Мне показалось, что я чую запах жженого волоса и слышу слабое потрескивание – она буквально электризовала воздух искрами ненависти, глядя на меня воспаленными злыми глазами. – Не смей грызть ногти и не смей грубить матери! – крикнула она в раздражении. Я еще ни разу не видел, чтобы она так злилась.
Это было обидно. И ведь она прекрасно знает, что привычка грызть ногти появилась у меня недавно. Я своими ушами слышал, как наша психологиня объясняла ей, что это – последствия стресса от развода родителей. «Неосознанная попытка вернуться в детство и защитить свой мир от потрясений». Я запомнил эти слова наизусть.
Набычившись, я сверлил мать взглядом, мысленно крича ей, чтобы она вспомнила, КТО НА САМОМ ДЕЛЕ ВИНОВАТ в том, что я грызу ногти. Не я! Мне хотелось, чтоб она опомнилась и проявила сочувствие. Но мать не пожелала.
– Вон из-за стола, – сказала она. Лицо ее сделалось серым и тусклым.
«Ну и пожалуйста!» – подумал я и громыхнул стулом, уходя с кухни. Мне многое хотелось сказать маме или даже прокричать. Но я ушел молча. Подумаешь!
Это было очень странное зрелище. Я лежал в темноте, замерев и прислушиваясь, как вдруг тоненький серебристый лучик вытянулся из стены справа от моей кровати, перерезал глыбу мрака посредине и ушел в стену слева.
Я страшно удивился.
Лучик, протянутый из одной стены в другую, был толщиной в нитку.
Я подумал, что все это бессмысленно и на самом деле я сплю. Сел, нащупал босой ногой тапочки на полу, встал и подошел к стене. Протянул руку в то место, откуда исходил серебристый луч, придавил его пальцем. Луч тут же пропал. Я убрал палец – и он появился снова.
Так я узнал, что в стене моей комнаты есть отверстие.
Я наблюдал, как сквозь дыру пробивается свет – с той стороны стены. Встав напротив луча и распластавшись щекой по стене, я заглянул внутрь.
Смотреть было ужасно неудобно. Не в том смысле, что я испытывал угрызения совести. Нет! Просто дыра в стене была так мала, что я почти ничего не мог разглядеть – лишь крохотный кусочек обоев в другой квартире: тусклые золотые квадратики на зеленом фоне.
Я ни о чем не думал и ничего не ждал, как вдруг чья-то тень проскочила мимо моего вытаращенного глаза, на мгновение перекрыв обзор. Это было неожиданно! Охнув, я отпрыгнул от стены. Возможно, существо за стенкой услышало мой крик. Потому что луч исчез.
Мне стало не по себе. Я вдруг представил, как чей-то глаз сверлит темноту, пытаясь, в свою очередь, разглядеть сквозь дыру меня.
Мне даже показалось, что кто-то дышит, тяжело, с присвистом и совсем рядом. Теряя тапочки, я бросился в кровать.
Натянул одеяло на самый нос и зарылся головой под подушку. Сердце бухало прямо в ребра. Хотелось позвать маму, но я боялся даже пискнуть, чтобы не привлечь к себе внимание того существа.
Не знаю, сколько я пролежал так, обливаясь потом в душной жаркой темноте под одеялом. Наверно, долго. Достаточно долго, чтобы заснуть…
Он выступил откуда-то из темноты: длинный, чудовищно худой человек со впалыми щеками. Он подошел к моей кровати. Я хотел заорать, вскочить – но все тело словно залило льдом. Я не мог пошевелиться. Только веки дрожали, трепыхались, как крылья пойманной бабочки в сачке.
Незнакомец наклонился ниже – я увидел его лицо, его мертвые желтые глаза и едва не задохнулся от ужаса. Я ждал, что он вот-вот коснется меня. Тонкие длинные руки с узловатыми пальцами, покрытые волдырями и серо-зеленой слизью, воткнутся под ребра железными крючьями, продавят мое тело, как гнилое яблоко, – и тогда я умру.