Мария Алексеева – Общие дети с нарциссом. Как выжить и не сломать их (страница 2)

Там, где у зрелого человека возникает диалог между желаниями, ценностями и реальностью, у нарцисса включается жесткий внутренний монолог сверх-я. Он не спрашивает себя «чего я хочу», он спрашивает «что сделает меня лучшим», «как не выглядеть слабым». Его выборы часто подчинены демонстрации, а не подлинному интересу и вкусу. Даже в интимных отношениях он может быть занят не близостью, а тем, насколько он желанен, восхищаем, незаменим. Партнер или ребенок превращаются в сцену, на которой он подтверждает свое превосходство или страдает от недооцененности.

В семейной системе нарцисс часто занимает позицию центральной фигуры, вокруг которой должны вращаться остальные. Его сверх-я транслируется в явных и скрытых посланиях: «Со мной так не разговаривают», «Ты должен уважать, слушаться, восхищаться», «Я заслуживаю особого отношения», «Без меня вы никто». За этим стоит не уверенность, а страх. Любой намек на автономию близких, на их право иметь отдельное мнение, потребности, границы, воспринимается как угроза. Подрыв его особого положения звучит внутри как приговор: «Ты не уникален, ты обычный, а значит – плохой».

Внутренняя пустота толкает его на постоянные эмоциональные захваты. Он захватывает внимание, тему разговора, пространство, решения, эмоции других. Ему трудно выдерживать паузы, тишину, отсутствие реакции. Без постоянного отражения он сталкивается с тем, что самого себя он почти не чувствует. Поэтому нарциссический человек может создавать вокруг себя много драм, конфликтов, громких жестов, резких разрывов, примирений, показных добрых дел. Это способ хоть как-то ощущать свою значимость.

При этом у нарцисса часто есть тонкая чувствительность к стыду и унижению, но направленная прежде всего на себя. Он быстро считывает малейшие намеки на несогласие, критику, сравнение не в его пользу и реагирует с избытком: яростью, презрением, сарказмом, холодом. Его сверх-я не позволяет признать: «Мне больно, я чувствую себя отвергнутым». Вместо этого включается защита: «Они тупые, неблагодарные, низкого уровня, недостойные». Обесценивание других – это попытка восстановить нарушенное превосходство и заглушить внутреннюю боль.

Такой внутренний мир становится особенно опасным, когда нарцисс становится родителем. Его сверх-я и пустота начинают определять не только его собственную жизнь, но и психическое пространство ребенка. Ребенок оказывается перед выбором, которого не осознает: оставаться собой и рисковать потерять любовь родителя или отказаться от себя, чтобы сохранить хотя бы иллюзию близости. В большинстве случаев ребенок выбирает второе.

Нарциссический родитель привлекает ребенка в орбиту своего искаженного сверх-я. Ребенку передается идея, что любить – значит соответствовать, восхищаться, не спорить, не огорчать. Любое проявление индивидуальности, которое не вписывается в родительский сценарий, запускает агрессию, обиду, холод, демонстративное страдание: «Ты меня разочаровал», «После всего, что я для тебя сделал», «Ты неблагодарный». По сути, сверх-я родителя начинает становиться сверх-я ребенка. Внутренний голос малыша со временем звучит теми же фразами: «Я подводжу», «Я не имею права на ошибку», «Если я не идеальный – я плохой».

Пустота нарциссического родителя лишает ребенка подлинной эмоциональной опоры. Снаружи может быть забота, дисциплина, требования, даже щедрость и гордость, но нет устойчивого, теплого, принимающего присутствия. Нарциссический родитель больше занят тем, каким он выглядит как отец или мать, чем реальными потребностями ребенка. Ему важно, чтобы ребенок подтверждал его как «особенного» родителя: успешными оценками, послушанием, красивым поведением, благодарностью, внешними достижениями. Ребенок становится не целью, а инструментом – способом укреплять грандиозный образ.

При этом теневая часть, от которой нарцисс отказывается в себе, часто передается ребенку. Агрессия, слабость, не успешность, «не идеальность» проецируются на сына или дочь. Ребенок слышит: «Ты ленивый, слабый, не такой, подводишь, позоришь, не тянешь», и постепенно принимает это как правду о себе, не подозревая, что в нем живет то, что родитель не смог выдержать в себе. Так пустота нарцисса частично заполняется – за счет разрушения самооценки ребенка. Внутренне родитель как бы говорит: «Это не я плохой, это ты плохой. Я – жертвующий герой, ты – источник проблем».

Для «общих детей с нарциссом» понимание психологического портрета такого родителя критически важно. Осознание того, что за его жесткостью, манипуляциями, драматизацией и холодом стоят мучительное сверх-я и не вынесенная пустота, позволяет перестать искать в себе «главный дефект», из-за которого с ними так обращаются. Взрослея, такие дети часто продолжают слышать в голове голос родительского сверх-я и путать его с собственной совестью: «Ты должен терпеть, благодарить, не жаловаться, подстраиваться».

Понимание структуры нарциссической личности не оправдывает причиненную ею боль, но помогает увидеть границы возможного. Нарцисс не может стать тем устойчивым, принимающим, эмоционально доступным родителем, о котором мечтает ребенок, потому что сам лишен внутренней опоры. Его сверх-я и пустота формируют замкнутый круг: чем больше он боится столкнуться с собственной слабостью, тем сильнее контролирует и ломает слабых рядом.

Книга «Общие дети с нарциссом: как выжить и не сломать их» опирается на этот психологический портрет, чтобы показать главную задачу взрослого, который хочет защитить ребенка: не пытаться заполнить пустоту нарцисса собой или ребенком и не подчиняться его жестокому сверх-я, а выстраивать собственные границы и становиться для ребенка альтернативным, более гуманным внутренним голосом. Ребенку нужен хотя бы один взрослый, чье сверх-я не разрушает, а удерживает, кто может сказать: «Ты имеешь право быть несовершенным, чувствовать, ошибаться и при этом оставаться достойным любви».

Такой взрослый помогает ребенку увидеть, что то, что происходило и происходит рядом с нарциссом, – это следствие внутреннего устройства самого нарцисса, а не доказательство детской никчемности. Разделение этих двух реальностей – ключевой шаг к тому, чтобы «общие дети с нарциссом» смогли выжить и не сломаться, вырастив в себе не пустоту и жестокого надзирателя, а живое Я и поддерживающее, человеческое сверх-я.

1.2. Нарциссический родитель: чем он отличается от «просто сложного»

Почти каждый взрослый, вспоминая свое детство, может рассказать о трудных моментах во взаимоотношениях с родителями. Кто-то сталкивался с криками и наказаниями, кто-то с холодом, кто-то с непониманием и критикой. Родители устают, срываются, ошибаются, бывают несправедливы – это часть человеческой реальности. «Просто сложный» родитель может быть резким, тревожным, авторитарным, эмоционально нестабильным, но при этом его внутренний вектор в итоге направлен на ребенка: он способен хотя бы иногда видеть перед собой отдельного человека со своими чувствами и потребностями и хоть как-то на них откликаться. Нарциссический родитель устроен иначе. Его ключевая особенность – хроническая неспособность искренне воспринимать ребенка как самостоятельное существо, а не как продолжение себя, инструмент, зеркало или декорацию собственной жизни.

За внешним сходством – требовательность, критика, вспышки гнева, обесценивание, эмоциональная холодность – стоит разное внутреннее основание. «Сложный» родитель может быть жестким, но в нем есть хоть какое-то сомнение в собственной правоте, периодические угрызения совести, моменты, когда он пытается понять, что чувствует ребенок. Он может извиниться, пересмотреть свои решения, признать, что перегнул палку. Его сверх-я, каким бы суровым ни было, все же допускает идею, что ребенок – не обязан быть продолжением его Я, что у ребенка может быть своя правда и своя боль.

У нарциссического родителя сверх-я устроено вертикально иерархично: наверху всегда он, внизу – все остальные, включая детей. Эта внутренняя иерархия не пересматривается даже при очевидном вреде. Он искренне воспринимает себя мерилом реальности: если я так чувствую – значит, это правда; если меня задело – значит, меня оскорбили; если мне плохо – значит, виноват кто-то снаружи, в том числе ребенок. Поэтому с нарциссическим родителем невозможно вести равный диалог. Любая попытка обсудить ситуацию как между двумя людьми превращается в борьбу за выживание его грандиозного Я: он автоматически занимает позицию того, кто знает, прав, понимает, а другой – заблуждается, манипулирует, преувеличивает, «делает из мухи слона».

Главное отличие – в направленности внимания. «Просто сложный» родитель может быть эгоцентричным, но в кризисных моментах он иногда выходит за пределы своих чувств и задается вопросом: «Что сейчас с ребенком? Как ему? Чем я могу помочь, даже если злюсь или устал?» Нарциссический родитель почти всегда задает другой вопрос: «Что это значит для меня? Как это на меня отражается? Что я теряю? Как это выглядит со стороны?» Даже испытывая нежность или заботу, он внутренне остается в центре сцены. Ребенок нужен ему, чтобы поддерживать нужное самовосприятие: «я хороший отец», «я лучшая мать», «я жертвую собой», «я сильный, правый, справедливый».