Мария Акулова – Замуж в наказание (страница 85)
В ответ на мою просьбу — грязная ругань. Я вижу, как на висках вздымаются вены. Отец уже не молодой. Ему нельзя так волноваться. Нам нельзя уничтожать всё под основания. Аллах этого не хотел бы. Но я не могу остановиться. И папа останавливаться тоже не хочет.
— Я еду к сыну. Меня не пускают. Я несусь к твоему мужу. Как дворняга мечусь. Везде пинают. Таков обычай, Айлин. Он брал тебя в жены, зная, что обязан меня уважать. Но он даже встречаться со мной не хочет. Я еду на поклон к собственному зятю, а он… Говорит, что я могу записаться на следующую неделю, а по Бекиру он уже сказал, что мне нужно делать…
Папа плюет слова. Меня обжигает стыд, уже даже не боль, а натуральные физические страдания. Каждая клеточка болит. Желудок печет.
— Ну так делай, раз сказал. Думала, ты понимаешь… — Я говорю, смотря в глаза отца. Это уже не нужно. Нужно взять сумку и молча уйти, но я не могу сдержаться. — Иногда всем приходится пройти через унижение. Ради близких — можно. Или только я должна?
Ответ на свой вопрос я не жду. Даже пощечина не пугает. Я не чувствую боли. Только голова разворачивается и слышу звуки. У папы получилось звонко.
У мамы вскрикнуть — тоже.
Вот теперь беру сумку, отодвигаю отца и иду. На какое-то время глохну и слепну. Не хочу помнить всю жизнь, как вслед кричала мама.
Глава 41
Внутри пусто. Вокруг тихо. Я сижу за столом, извращенно наслаждаясь темнотой и одиночеством.
Рядом со мной стоит бокал. Я впервые в жизни сама откупорила бутылку и выпила уже половину. Не знаю, насколько вино было дорогим. Его кто-то подарил Айдару. Может быть за услугу, может быть за то, что окажет услугу, когда возникнет нужда. Не за красивые глаза же, правильно? Хотя у моего мужа они правда красивые. Я в них влюбилась быстро.
А теперь так же, как все люди, пользуюсь своим положением. Это всё мерзко…
Подношу бокал к губам и прокатываю по языку легкий ягодный вкус.
Еще на столе лежит флешка. Я играюсь с ней, как кошка играет с мышкой. Только ни одна мышь не может стать настолько разрушительным оружием, как эта малышка.
На ней что-то хранится. Если я хочу, чтобы производство Бекира закрыли и моего брата вернули домой, должна сделать так, чтобы информация с нее попала на ноутбук мужа. Ну и чтобы на поверхности накопителя были его отпечатки пальцев.
Мне это сделать не сложно. Физически. А морально… Морально я истекаю кровью.
Для отца я бездушный инструмент достижения целей. Его так сильно задело поведение моего мужа, что пережитое унижение вылилось на меня. И самое ужасное, наверное, что умом я даже понимаю, почему он отреагировал так остро. Но это бесчеловечно. С дочерями так нельзя.
Ни с кем нельзя.
Глаза наполняются слезами. Я запрокидываю голову и смахиваю их. Прокашливаюсь. Опускаю подбородок, чтобы переключиться. Смотрю в окно.
Сейчас даже не верится, что совсем недавно я метала с балкона ленту презервативов на этот же газон и требовала от Салманова побыстрее вернуться домой, чтобы хорошенечко меня оттрахать. Это звучит слишком легкомысленно. А откуда взяться легкомыслию в моей нынешней жизни?
Для родного отца, к примеру, я вещь. Но если бы знал, что в моих руках находится реальная возможность распоряжаться жизнями — вел бы себя деликатней.
Беру флешку пальцами и кручу на условном свету, который попадает в комнату с улицы. Делаю еще один глоток вина. Я, наверное, уже пьяная, но мир пока не вращается. Думать еще не сложно. А мне хотелось бы расслабить истерзанный мыслями мозг.
Я не знала, куда деться после ссоры с папой. Сглупила. Ноги понесли к мужу за поддержкой. Я снова приехала под стены прокуратуры. Встретила возвращающуюся с обеда ассистентку Айдара, потому что трубку он не взял. Дважды.
Она благородно, как показалось сначала, сообщила, что мой муж тоже на обеде. Даже уточнила, где. Я рванула. Не знаю, зачем. Потому что дура. Зашла в ресторан и оцепенела.
Как-то не подумала бы, что пока в моей жизни всё рушится, он неспешно нарезает стейк, с усмешкой слушая свою бывшую любовницу. Или не бывшую.
Я запомнила эту женщину с нашей первой встречи. Я верила, что между ними все кончено. И я даже не знаю, почему до сих пор не валяюсь на полу в соплях. Вторая пощечина за день получилась не менее болезненной. Для нее даже руку заносить не пришлось.
Я ехала, чтобы выплакать обиду и омерзение на плече у человека, в чьей поддержке нуждаюсь очень сильно. А оказалось, мой отец даже не подозревает, насколько прав.
Я не подошла, конечно. Распсиховалась. Поехала в банк и забрала из ячейки то, что оставил Наум. Скорее всего, он уже в курсе. Не в курсе только, что я ничего не решила.
Мне просто плохо. Хочется выпилить себя из происходящего вокруг. Что бы папа там себе ни думал, тревога за брата не дает мне ни есть, ни спать, ни оплакивать собственные унижения. Именно тревога съедает.
Я снимаю крышечку. Оглядываю металлический наконечник. Со щелчком закрываю. Возвращаю на стол.
Слабачка.
В очередной раз пытаюсь отбросить эмоции. Они сейчас не нужны. Прокручиваю в голове слова отца и пробую выжать из них рациональное. И из себя тоже выжать. Мне нужно понять, как помочь брату. И мужу.
Но моя рациональность накатывает волнами. Сначала я говорю себе, что все нужно воспринимать спокойно, а потом срываюсь в кювет.
Сейчас я даже жалею, что не подошла. Ведь а почему нет-то? Что дает мне статус жены? Разве я не имею права требовать?
Во время одного из приступов деятельности, я позвонила по номеру незнакомки-Любови. Той, чей муж содержится в СИЗО. Узнала фамилию, суть обвинения. Спросила про избиения…
Слушая ее, запрещала себе проникаться, но это почти невозможно. Я понимаю ее страх. Чувствую ее боль. Тошнит от мысли, что причастным к этому может быть мой муж. Я никогда в жизни не полезла бы вершить правосудие. Миловать и наказывать. Я не смогла бы нести на своих плечах этот груз.
Я, в принципе, настойчиво и до последнего увиливаю от необходимости брать на плечи груз.
По глазам бьет яркий свет — это машина Айдара заезжает на участок. Слежу, как муж выходит и приближается к дому. До дрожи ненавижу его сейчас. Это, скорее всего, чтобы не так сильно за него бояться.
Его "допоздна" сегодня длилось до одиннадцати.
Интересно, оно включало в себя только обед, или еще и секс с бывшей?
Айдар заходит в дом. Разувшись, идет по коридору к лестнице. Сначала проходит мимо дверной арки, но потом тормозит. Пятится. Всматривается.
— Привет, — здоровается как-то даже аккуратно. Я поворачиваю голову. Не знаю, видит ли он меня достаточно хорошо, но я его разглядываю.
Не получив ответа, Айдар продолжает говорить, ступая ближе:
— Я думал, ты спишь…
По мере приближения на его лице отпечатывается удивление. Он замечает бутылку и бокал. Хмурится и сглатывает. Меняет курс и щелкает выключателем.
Вспышка верхнего света слепит. Я морщусь и прикрываю глаза ладонью.
— Это что за новости?
Я уверена, что Айдар тоже на взводе. Далеко не так сдержан, как нам обоим хотелось бы. Раньше я всегда относилась к этому с пониманием. Сейчас понимать не хочется.
Хочется в пику.
Отнимаю от лица руку, пожимаю плечами и залпом допиваю вино. Ставлю бокал на столешницу, смотрю на бутылку.
Я бы подлила, но муж опережает мои действия.
Заторможенно слежу, как обхватывает пальцами горлышко и ведет по столу, передвигаясь на противоположную сторону.
Это тоже унизительно. Я же взрослая. Неужели даже это без согласования мне запрещено?
Отрываю взгляд от бутылки и поднимаю к внимательным глазам.
— Как дела? — спрашиваю так ненатурально, что аж стыдно. Айдару тоже не нравится. Он хмурится. Смотрит пристально. Почему-то не торопится вести со мной светскую беседу.
— Это ты из-за Бекира?
В ответ хочется засмеяться. А еще из пор сочится желчь. Я щелкаю пальцами и тычу в Айдара указательным. Задерживаю. У него, как и у папы, напряжены скулы.
Сложно отделаться от мысли, что все они одинаковые…
— Там не так всё серьезно, Айлин. Я узнавал…
Улыбаюсь, пусть и неуместно.
— Я непременно передам маме, спасибо.