Мария Акулова – Замуж в наказание (страница 75)

Почему-то вспоминаю, как попала сюда впервые. Теперь собственный испуг и диковатость кажутся потешными, а тогда было совсем не смешно.

Когда начинаю думать, насколько ничтожен был у меня шанс вытащить счастливый билет — мурашки по коже. И сейчас тоже мурашки. Оборачиваюсь, поддеваю штору и смотрю на кровать. Айдар спит на животе, отвернувшись лицом к двери в ванную, а я в спину с красиво выраженной мускулатурой отправляю очередное молчаливое признание в любви.

Про его отца я так и не спросила. Любопытство мучает, конечно, но я не настолько бесцеремонно жестокая, чтобы ставить свое любопытство выше его не пережитой боли. Рано или поздно он поделится сам. Я чувствую.

Стою на балконе не больше пяти минут. Простывать мне уже нельзя. Возвращаюсь в спальню. Кожа на руках, ребрах под маечкой и голых бедрах стала гусиной. Соски болезненно сжались. Одеяло уже не пугает, а манит.

Я успеваю подойти, но не нырнуть под.

Глаза режет яркий свет. Слух — неожиданный звук вибрации.

Я хмурюсь и пялюсь на оставленный на тумбочке мобильный. Сердце взводится моментально. На экране контакт: «Мама❤️».

Время пугает только сильнее. Три сорок два. Мне кажется, я на всю жизнь эти цифры запомню.

Отрываю мобильный от тумбочки, сажусь на край кровати и веду пальцем по экрану. Не успеваю поднести телефон к уху, а уже холодею вся. Не кожа. Изнутри. До оцепенения.

Из динамика ясно слышен мамин плач.

— Алло… — я прижимаю к уху. Секунда за секундой умираю. Кажется, седею. А время тянется.

Всхлипы становятся тише. Я даже Аллаху молиться боюсь.

— Алло, к-к-кызым… — Мама обращается, пытаясь справиться с голосом, но получается ужасно. Снова всхлипы. Рыдания.

— Что?

— К-к-кызым… Горе, к-к-кызым…

— Что, мам? Что? — Голос срывается уже у меня. Я деревенею. Слышу шорох сзади, но не могу оглянуться. — Что-то с папой? Мамочка, ты только не молчи…

Молю её, а она рыдает. Не может.

— Не с папой, кызым, с Бекиром…

Плохо становится до тошноты. Я тянусь к собственной шее и сжимаю ее. Пульс бьется бешено. Аллах, не Бекир. Нет. Только не Бекир…

Мне нужно что-то спросить, а я хватаю ртом воздух, но все равно начинаю задыхаться. Мама снова всхлипывает, заходится рыданиями.

— Его задержали, Айлин… Нашего Бекира задержали… Говорят, он из-из-из… — Начинает заикаться, не договаривает… — И н-н-наркотики…

Это звучит так ужасно и неправдоподобно, что волосы дыбом на затылке. Дрожь становится неконтролируемой, сложно даже мобильный держать.

Мама начинает захлебываться. В трубке слышно копошение.

— Дай, — папин голос.

Он ответил на мое поздравление немногословным: «спасибо, Айлин». С тех пор мы не общались. Должны были днем. Я так волновалась. А сейчас… Совсем не страшно. Потому что жутко до ужаса.

— Алло, Айлин, — он звучит не так, как мама. Трезво и жестко. Ответить не могу — на первом же слове тоже расплачусь. Киваю. Слышу вздох. — Айдар рядом? Передай трубку.

Болванчиком киваю ещё раз и разворачиваюсь. Айдар уже не спит. Он сел, выставляет вперед руку, я вкладываю телефон, он резко поднимается с кровати.

— Слушаю.

Я всю жизнь буду помнить запах на маминой кухне. Кофе. Сдоба. Кардамон. Жженный сахар.

Узнаю из тысячи.

Но сейчас я его не узнаю. Вместо этого — противный до тошноты и только повышающий тревожность резкий запах сердечных капель и валерианы.

А еще гул. Бесконечный режущий уши и душу на куски гул голосов. Мамин плач. Жалостливые улюлюканья и шепотки. Мужские разговоры на пониженных тонах, ведущиеся за пределами «места женщин».

Я так сильно боялась вернуться сюда, что теперь даже стыдно. На самом деле, страшные события выглядят иначе.

Например, страшно, когда твоего старшего брата арестовывают посреди ночи за участие в драке с поножовщиной. У него находят наркотики. В кармане… И в крови.

Вспоминаю об этом и передергивает. Я не видела Бекира. Его еще никто не видел. Папа с друзьями и адвокатом поехал к СИЗО. А нам ничего не остается, кроме как ждать их возвращения.

Я рвалась приехать к родителям ещё посреди ночи, но Айдар не дал. Они разговаривали с моим отцом достаточно долго. Потом муж вернулся, отдал телефон. Я ждала, что перескажет весь разговор, но он приказал спать и ни во что не лезть, а сам начал собираться.

Как обычно утром на работу, только посреди ночи. И абсолютно меня игнорируя. Ничего не говоря. Даже не смотря. Он уехал, оставив меня в раздрае.

Я дождалась восьми и заказала такси.

Мы с мамой должны были встретиться позже и иначе. В итоге она открыла мне дверь, а потом упала в объятья, чтобы рыдать. Отчаянно и очень сильно. Не от счастья, конечно же.

Во мне моментально уснули все обиды. Наверное, так выглядит «клин клином». Мой вышибло быстро.

Нас с мамой объединило общее горе. Первое облегчение из-за того, что Бекир просто жив, сменилось гнетущим страхом, который накатывает волнами.

Как так вообще… Аллах, как так…

Посреди ночи… Где-то… С кем-то… Почему он не был дома?

У меня куча вопросов, но я их не задаю. Выхватываю информацию клочками из сбивчивого рассказа мамы, шушуканья вокруг.

Меня угнетает количество собравшихся в доме людей, это — следствие забытой привычки. В новой жизни мы с Айдаром стоим особняком. Я приучила себя к тому, что нам никто больше не нужен. А в прошлой все серьезное решалось общиной.

И я снова на время становлюсь ее частью.

Стараюсь ухаживать за мамой. Уже несколько раз мерила давление. Она выпила успокоительную таблетку. Но снова плачет. Причитает. Отказывается поесть и от чая. На мои предложения прилечь реагирует плохо.

Не хочет. Или не может.

А я не могу смотреть, как разрывает себе сердце. Боюсь за Бекира, но как же злюсь! Аллах, как же я на него злюсь!

Он выйдет, со всем разберутся (а я верю, что это недоразумение), и я его такого подзатыльника впишу!

Держусь за эту мысль, как за собственную спасательную ветку, не хочу, чтобы меня тоже, как маму, унесло в бурную реку отчаянья. Если и отвлекаюсь — то на собственный телефон.

Почему-то думаю, что хорошая новость придет ко мне от Айдара. До трясучки хочу услышать его спокойный голос и уверенное: «произошла ошибка. Во всем разобрались».

Но он не звонит. С каждой минутой это напрягает всё сильнее и сильнее.

У меня спрашивают, как семейная жизнь, смотрят оценивающе, делают какие-то свои выводы, но на это я не реагирую. Если бы не беда, я с огромным удовольствием оставила бы многих людей вычеркнутыми из жизни, не скучала бы и не чувствовала потери.

Так же, как я сейчас не чувствую особенного тепла от мамы. Скорее делюсь своим. Но разве не это самая показательная грань близости? Вы подаете руку, когда в этом нуждаются.

Я свою подала. Об остальном поговорим потом.

Ближе к двенадцати к дому подъезжает несколько машин — среди них папина.

Жаждущая новостей толпа вываливается в холл, а я немного задерживаюсь. Пытаюсь высмотреть, нет ли в кортеже автомобиля Айдара. Кажется, нет.

Закусываю губу и иду за мамой.

Останавливаюсь в дверном проеме, слежу вместе со всеми. Тошно от мысли, что для некоторых, собравшихся в нашем доме, происходящее — это способ скоротать досуг. Такой же, каким был мой «позор» и быстро организованный брак.

Передергивает. Но отмахиваюсь. Не время думать о себе, лелеять свои обиды. Есть кое-что важнее.

Я выхватываю только обрывки из разговора мужчин.

Бекир в СИЗО. Конечно, это недоразумение. Кто-то из участников той драки — в больнице. Ножевое. Наркотики — повторная экспертиза. Той не доверяют. Адвокат говорит, суд будет завтра. А пока — в СИЗО.

На этих словах маме снова становится дурно. Я придерживаю ее за локоть и подвожу к креслу. Выпадаю из разговора. Уделяю время и внимание ей.

Мне тоже плохо. Страшно. Очень сложно не думать, что такое СИЗО и что в нем происходит с Бекиром, но слабость мамы заставляет быть сильной.