Мария Акулова – Преданная. Невеста (страница 84)
Внутри же калюсь и калюсь.
Без нее в квартире пусто, но я даже скучать не успеваю особо. Стремных дел слишком много. И рациональной стороной распиздяя-судьи я рад, что ее рядом нет. А другой — сдыхаю, потому что ее нет рядом.
Вот такой каламбур. Ха, нахуй, ха.
Продолжаю вводить в заблуждение всех вокруг показушной легкостью, но при первой же возможности сливаюсь от развивающегося разговора о практике конфискации в делах о коррупционных правонарушений и разворачиваюсь.
Мотаю головой, когда официант лезет под ноги с подносом бокалов дорогого шампуня. Да похуй мне. Трезвым быть хочу. Смотрю в затылок человека, которого физически разорвал бы. Надвигаюсь на него.
Он чувствует. Оглядывается. Я успеваю сморгнуть и переключиться.
— День добрый, Виктор Семенович, — разворачиваюсь первым к бывшему Генпрокурору, рядом с которым стоит сейчас Смолин. Руку тоже веду к нему, хотя Русик даже поднять уже успел.
— Слава Тарнавский! Как приятно. Выглядишь замечательно.
Улыбаюсь во все тридцать два. Аж скулы сводит. Изнутри взрывает. Снаружи — ярчайшая харизма, которую я и сам уже ненавижу.
— А решения какие пишу, Виктор Семеныч, м-м-м… Закачаешься.
— И не придерешься. — Семенович «хвалит», склонившись чуть ближе. Мы вдвоем понимаем намек. Принадлежим к разным группам влияния, но как бы добазарились. С ним. Со Смолиным.
Я вообще договороспособный. Типа.
Опускаю руку и сжимаю-разжимаю с какого-то перепугу задеревеневшие пальцы. Щеку и правый бок жжет неприкрытое изучение.
— Почему без спутницы, Слав? —
Тем временем Семеныч смотрит мне четко в глаза. Я знаю, что правда в них не читается. Но как же, сука, хочется честно!
— Ходят слухи, одна юная красавица раскрутила судью на серьезные отношения. Может и женишься скоро?
Даю четко то, что должен дать: смеюсь, запрокинув голову. Семеныч подключается. Смолин скалит зубы, которые я пересчитаю. Факт.
— Вы меня не торопите, Виктор Семенович. Всему свое время.
— Но ты тоже не затягивай, Слав. Родители-то внуков ждут, уверен.
— Ага, — поворачиваю голову и упираюсь взглядом в Смолина. Смотрю и думаю:
— Давайте выйдем, Вячеслав Евгеньевич. Приятно, что сами подошли.
Показательно уважительно прощаюсь с Семенычем, развернувшись, иду в сторону выхода первым.
Не торможу на террасе, а спускаюсь прямо в сад. Здесь холодно, но мне-то похуй: кровь бурлит. Я долго этого ждал. Долго держался. Это не месть даже. Просто не вывожу. И продолжать делать вид, что мы друг о друге нихуя не знаем — смысла нет. Я это уже понял.
Он, уверен, тоже.
Под ногами горит земля. В воздухе витает предчувствие пиздеца. Я не верю в чудеса, но собираюсь одно сотворить.
Зайдя достаточно глубоко в сад, подальше от других гостей, разворачиваюсь.
Смолин идет с отставанием в пяток шагов. Догоняет. Остановивишись, молчит.
Смотрит на меня чуть нахмурено. По нему тоже сходу не поймешь: он знает всё или даже не догадывается. В чем-то мы — одного поля ягоды.
— Так что там по делу? — Он спрашивает. Я проезжаюсь взглядом по телу, которое рисуется во влажных фантазиях исключительно боксерской грушей. Руки в карманах. Брови нахмурены. Взгляд требовательный.
Охуевший перец, который с самого начала заслужил получить жесткой пизды.
— Дело рассматривается. Ты не в курсе что ли? — Брови собеседника поднимаются. Что такое, друг? Хотя какой ты мне нахуй друг? Тварь, блять. Тварь и есть.
— Решение когда? — Он включает быка. Я понимаю, что все идет по сценарию. Давай. Зли сильнее. И сам злись.
— Что значит, когда?
— То и значит. Ты обязательства на себя взял, Тарнавский. Я тоже торчу перед людьми. Нехуй затягивать. Или нам еще текст за тебя написать?
— Нет, спасибо. Мне ваши юристы нахуй не усрались. В заседаниях стыдно слушать. Документы ваши просматриваю — кровь из глаз.
Смолин злится. Лицо каменеет. Отлично. Так больнее будет.
— Ну главное, что ты у нас талантливый. Сам пиши. Только быстрее. Заебало уже бегать за тобой.
— А может мне по-приколу, чтобы ты за мной еще побегал? Ну и… А то что?
Молчим. Тишина звенит. Я делаю шаг ближе. Под подошвой хрустит ветка. А хотелось бы, чтобы хрустели его кости.
Мы примерно одного роста. Возвышаться не получилось бы ни у него, ни у меня. А вот давить мы пытаемся.
Он не отвечает. Первым не срывается. Ну и похуй. Еще подтолкну.
— Ты уже заебал, понимаешь, Руслан? Ты думаешь, я обсыраюсь каждый раз, когда ты в очередной раз включаешь быка? Мне сколько лет по-твоему? Может ты мне снова угрожать начнешь? Чем, блять?
В ответ — тишина. Многозначная. Он считает, ему есть, чем. Я и сам знаю, что есть. Но… Да похуй.
Сейчас все совсем не так, как было, когда мы начинали. Я не пекусь о своей заднице. О своей должности. О своей власти. Я все это использую. Я буду бороться.
— Ты затягиваешь, — Смолин отвечает с задержкой.
Я хмыкаю. Достаю руку из кармана. Смотрю на лунки ногтей. Всё норм вроде бы. Почему же так печет?
Стряхиваю руку, сжимаю в кулак. Разжимаю.
Поднимаю взгляд.
— Так хорошо, когда ты отъебываешься на время по личным причинам, Рус. Что там доча, кстати? Откачали? — Вижу, как взгляд вспыхивает. Взрывает. Дикая злость перестает держаться внутри. Выливается на меня. Пространство заполняет бесцветное:
— Пасть закрыл, уебок.
Я улыбаюсь.
— Вот такой ты батя, значит…
Он совершает ошибку: подается головой вперед. Думает так будет быстрее. Удар — ощутимей. Но у меня на контакте не просто так стоит бойцовская собака. Бокс — это моя страсть. Я занимался им долго. Пока было время. А теперь вовсю нарушаю первое правило: не применять умения вне ринга.
Отступаю и воспринимаю это как зеленый свет. Замахиваюсь и въебываю в нос. Почти оргазм ловлю от сочетания ощущения и звуков.
Давно мечтал.
Сломал. Охуенно.
Кровь запачкала костяшки. Смолин пятится. Толкаю в плечи, усаживая на лавку, за которую он зацепился бы.
Наклонившись, впиваюсь взглядом в глаза. Вспышка удовольствия длится секунду. Мне мало. Я еще хочу. Блять. Правда убить хочу.
Он держится за нос. Смотрит волком.
— Ты ебнулся…
— Давно. — Даже не пытаюсь отрицать.
Знаю, что усугубляю собственный проблемы действиями, но так же знаю, что сейчас веду себя правильно.