Мария Адельманн – Как быть съеденной (страница 24)

– Мы могли бы взбунтоваться, – говорит Руби. Губы у нее черны от крошек печенья. – Мы все могли бы просто сесть на пол.

– Боишься? – спрашивает Эшли.

– Тебя?

– Стоп! – кричит Уилл, и они легко опускаются на стулья. Эшли вскидывает кулак, окидывая взглядом соперниц, и обнаруживает, что Гретель осталась стоять – прямо между двумя стульями.

– Ты даже и не пыталась, – замечает Уилл.

– Каждый сам выбирает свои битвы, – говорит Гретель.

– Или сдается прежде, чем проиграть? – подзадоривает он.

– Иногда это звучит так, словно ты просто запомнил кучу фраз из бестселлера по популярной психологии, – говорит Руби.

– Ладно, ладно, продолжаем, – заявляет Уилл.

Они возобновляют игру, поставив три пустых стула треугольником, и начинают маршировать вокруг них вчетвером. Когда Уилл кричит «Стоп!», Эшли и Руби легко занимают места, а Бернис кидается к последнему оставшемуся стулу. Рэйна позволяет ей занять его и благосклонно улыбается.

– Ты могла бы на него сесть, – говорит Бернис.

– Он мне не нужен, – отвечает Рэйна, качая головой.

Бернис склоняет голову набок.

– Что такое, Бернис? – интересуется Уилл.

– А разве мне он зачем-то нужен? – спрашивает она.

– Я не это имела в виду, – говорит Рэйна.

– Была ли у тебя причина использовать слово «нужен», Рэйна? – спрашивает Уилл.

– Я просто пыталась действовать по-дружески, – говорит Рэйна. – Это всего лишь игра.

– Верно, – соглашается Бернис, вставая. – Давайте доиграем.

– Давайте остановимся на этом, – предлагает Уилл.

– Я просто очень устала и потому слишком остро реагирую, – говорит Бернис.

– Разве не ты настаивала на том, что нужно все анализировать? – спрашивает Руби.

Рэйна занята тем, что относит лишний стул к стене.

– А у тебя есть какой-то анализ происходящего, Руби? – спрашивает Уилл.

– Ага, – отвечает та. – Бернис злится, потому что Рэйне не нужно соревноваться. У нее уже все есть.

– И что у нее есть? – уточняет Уилл.

– Ну разве не понятно? Туфли за триста долларов, муж, хорошая внешность, уверенность в себе, – говорит Руби.

– Почему ты постоянно затеваешь ссоры? – спрашивает Бернис.

– Да, – пытается влезть в разговор Эшли. – Это потому, что ты действительно любишь драму? Потому, что ты любишь устраивать из себя скептакль?

– Спектакль, – поправляет Руби. – Ты смотрела, как тебя показывают по телевизору?

– Не делай вид, будто ты круче нее, – говорит Бернис.

«Спектакль», – думает Эшли. Конечно же, правильное слово – «спектакль». Да. Она, вероятно, знает это. Может быть, она глупа, но не настолько глупа, чтобы не знать, что все считают ее глупой, не настолько глупа, чтобы не понимать: за всеми этими занятиями стоит некая причина; это какая-то метафора или вроде того.

– Знаете, что я думаю? – произносит Эшли, только сейчас заметив, что Бернис и Руби перестали спорить и встали с мест. – Я думаю, «немузыкальные стулья» – это метафора.

– И какая же, Эшли? – спрашивает Уилл.

– Это очень похоже на участие в групповой терапии, – отвечает Эшли. – Ну, типа как… – Она колеблется. – Типа как мы сражаемся друг с другом, а потом объединяемся в команду?

– Это имитация терапевтического процесса путем выявления скрытой напряженности и личных связей в группе, – подтверждает Уилл, кивая.

– Именно, – сияя, говорит Эшли. – Это имитация терапевтического процесса.

– Эврика, – фыркает Руби.

Эшли чувствует, как хмурое выражение пролегает через все ее лицо, словно мост.

– Давай ты просто встанешь, чтобы мы могли закончить эту самую дурацкую в мире игру, – предлагает Руби.

Следующий раунд состязания проходит в неловком молчании. Эшли, Руби и Бернис описывают круги вокруг стульев, словно акулы вокруг добычи. Рэйна, Гретель и Уилл наблюдают со стороны.

Когда Уилл выкрикивает «Стоп!», Эшли и Руби бросаются к противоположным стульям так быстро, что Бернис остается стоять, озадаченно глядя то на одну, то на другую.

– Я сердита, – рявкает Бернис прежде, чем Уилл успевает спросить, что она чувствует.

Они в последний раз переставляют стулья. Эшли против Руби. Финальная схватка.

Руби сбрасывает свои шлепанцы, подтягивает голую пятку к ягодице, разминает одну ногу, потом другую, ее лицо блестит от пота. Она накидывает на голову капюшон, наносит несколько быстрых ударов по воздуху, словно боксер, и подмигивает женщинам, сидящим у стены. Эшли хмыкает.

Они начинают кружить около последнего стула. Руби дразнится, широко раскидывая руки, распахивая свою широкую шубу и демонстрируя вытертую шелковую подкладку цвета изжеванной жевательной резинки.

Эшли стискивает зубы. Она знает, что может выиграть в этом соревновании. Она выигрывала почти в каждом групповом свидании на шоу, не говоря уже о главном призе. Может быть, эти женщины и считают ее дурой, но она – та дура, которая всегда побеждает, черт побери!

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает от стены Уилл.

– Господи, Уилл, – отзывается Руби, – ты разве не видишь, что мы заняты?

Они кружат, кружат и кружат.

«Но как долго?» – гадает Эшли. Как долго они уже кружат и как долго продолжат кружить?

Она будет делать это столько, сколько понадобится.

– Стоп! – кричит Уилл, и Руби и Эшли разом бросаются к стулу, опустившись на него одновременно, и начинают изо всех сил толкать друг друга бедрами. Руби крупнее и легко могла бы выиграть этот бой, но она неожиданно и резко встает, и Эшли, всем своим весом толкнувшись в никуда, падает со стула. Она врезается в крытый линолеумом пол, ударившись левой рукой, словно бейсболист, влетевший на первую базу. Дергает головой, чтобы откинуть волосы с глаз, и видит, что Руби спокойно стоит над ней. Эшли понимает, что стул все еще свободен. Она ползет к нему, сжимая левую руку правой, и отчаянно взбирается на сиденье.

– Я выиграла! – выговаривает Эшли, задыхаясь; она сидит на стуле, колени ее испачканы, рука прижата к груди. Смотрит на всех с сияющей улыбкой, но никто не улыбается ей в ответ. Они смотрят на нее совсем не как на победительницу. Они скорее смотрят на нее как на проигравшую. Эшли заставляет себя продолжать улыбаться. – Завидно? – выдыхает она, но никто не отвечает. Никто, похоже, совершенно не завидует ей.

Эшли пытается не хмуриться.

– Я ничего не могу поделать с тем, что все ваши истории оканчиваются проигрышем, а моя – выигрышем. – Она ловит взглядом блик от помолвочного кольца на ее ушибленной руке, и этот блеск словно бы завораживает ее на несколько секунд. – Я не виновата, что из всех вас только у меня история закончилась счастливо. Но я уже говорила: любому понятно, что я здесь не на своем месте.

– Мы знаем, – говорит Руби. Она кладет очищенное от крема печеньице себе на язык, словно облатку во время причастия, и продолжает с набитым ртом: – Потому что твоя история – это история любви.

Поговорим о сказочных финалах. Мы с Брэндоном стоим на краю утеса на Амальфитанском побережье[17]; под утесом тянутся виноградники и лимонные рощи, и сотни ярких домиков сбегают по уступам берега вниз, к бирюзовому морю. Я одета в белый греческий хитон с серебряным поясом, расшитым стразами, на мне такие же серебристые туфли на каблуках и венец, инкрустированный драгоценными камнями. Гример каким-то образом заставил мои глаза казаться больше, скулы – острее, и типа как слегка подчеркнул мои губы.

На Брэндоне черный костюм с голубым галстуком, в котором цвет неба смешивается с цветом моря. Челюсть у Брэндона невероятно мужественная. Его глаза сверкают. Мои глаза сверкают. По сути, все сверкает, потому что невероятный закат излучает суперромантический приглушенно-золотистый блеск. #безфильтра #природныйфильтр

Мы – как ожившие Кен и Барби, как жених и невеста, уже одетые в черное и белое для банкета.

Я дрожу, типа сильно так дрожу, в натуре дрожу. Брэндон берет меня за руки и говорит:

– Ты дрожишь.

Я говорю ему, что последние два месяца так много значат для меня, что я никогда не думала, что так много открою для себя и что так сильно влюблюсь в кого-то так быстро; что я люблю его больше всего на свете.

Брэндон говорит, что никогда не думал встретить кого-то вроде меня. Потом смотрит куда-то вдаль, весь такой задумчивый, и мое лицо тускнеет. Снова поворачивается ко мне и улыбается, типа как «Сумасшедшая!»

– Я нашел своего человека, – говорит он, – свою недостающую часть, свое «навсегда». Я так долго ждал, чтобы сказать тебе это, Эшли Е: я люблю тебя и хочу провести остаток жизни рядом с тобой.