Мария Адельманн – Как быть съеденной (страница 26)
Красная роза означает, что он о тебе суперского мнения. Розовая роза означает, что он начинает испытывать что-то. Желтая роза – это плохо. Либо ты сделала что-то не так, и он типа как пытается преподать тебе урок, или, что еще хуже, – ты теперь во френдзоне. Из френдзоны не возвращаются. Белая роза хуже всего: поцелуй смерти, прощальный дар, проваливай домой. Как только стебель касается ладони, девушка начинает плакать, и Джейк Джексон, ведущий шоу, появляется словно Мрачный жнец, – и я говорю так не только потому, что он старый. Это потому, что твое время вышло, и он такой: «Извини, ты не нашла любви. Ты должна уйти так же, как пришла – одна, одинокая и по-прежнему ищущая… Избранника».
Я ехала на работу в своем старом «Форде Эспайре», когда увидела рекламный щит, объявляющий о кастинге. На нем было написано что-то типа «Ищешь любовь?» Ну да, я ее искала. В «Тиндере» я была на самом днище; получала одни и те же предложения повторно, меня пролистывали вправо те, кого я уже пролистала влево, меня отмечали мужчины, живущие в пятидесяти милях от меня. Мне присылали сплошь фотки членов и вопросы «Хочешь меня?» – то есть ничего подходящего для брака. Тем временем мои подруги получали новые фамилии и сказочные свадьбы с каретами, запряженными лошадьми, и в соцсеточках у них были фотографии в день свадьбы, в самые счастливые моменты.
Так что если вы гадаете, то да: я действительно пришла в это шоу за любовью. Но я также думала, что если не найду любовь, то меня, по крайней мере, покажут по телевизору; может быть, я даже наберу несколько тысяч подписчиков в соцсетях; может быть, я смогу стать влиятельным пользователем – инфлюенсером – и зарабатывать деньги на рекламе жвачки для похудения, вместо того чтобы отскребать настоящую жвачку с полов примерочной в магазине подростковых шмоток.
Так что я пошла на кастинг, потом прошла три раунда собеседований, за которыми последовали психологический тест, тест на ЗППП[19] и сценическая проверка. После этого мне показали кадры с Брэндоном. Мои ладони мигом вспотели, и я поняла, что влипла.
Я подписала контракт на миллиард страниц, бросила свою работу, сдала в субаренду свою квартиру, перебралась к отцу и мачехе и купила на свою кредитную карточку всю одежду, которая была перечислена в списке. Мне были нужны тонны барахла, включая пять бикини и чертову прорву вечерних платьев для коктейльных вечеринок. На каждую вечеринку требовалось надевать новое платье. Вечеринки устраивались раз в неделю, а неделей считались четыре дня, то есть было в целом семь недель, если ты добиралась до финала.
Довольно скоро я тащила свои чемоданы к дверям «Хилтона» в самой шикарной части Нью-Йорка, и мой продюсер, Хана, бежала по красно-коричневому ковру, чтобы встретить меня.
Прическа у Ханы была совершенно не экранная, короткая и невыразительная – такие бывают у женщин, которые совершенно не ищут мужа – они замужем за своей работой. У нее были глубокие складки между бровями и у губ, отчего ее лицо всегда было недовольным. При виде этого лица мне сразу вспомнилась эмблема компании «Шеврон»[20] – две галочки одна над другой. Но потом она села напротив меня, и лицо ее смягчилось, а уголки губ изогнулись вверх – словно мы были подругами, сидящими за столиком в «Старбаксе» или типа того.
В моем номере в отеле Хана проверила весь мой багаж и отложила то, что мне было нельзя оставить при себе – бумажник, ключи, любовные романы и семейные фото. Я уже знала, что она собирается забрать мой мобильник, но одно дело – знать, а другое дело – испытать на себе, понимаете? Я почувствовала себя реально обиженной, когда она выключила его, держа в одной руке и даже не взглянув на него, а потом положила на кровать. Телефон выглядел так, словно впал в кому.
Хана потянулась за моими часами, но я прижала их к груди, и она сказала мне:
– У вас не должно быть часов и вообще ничего, создающего шум и беспорядок.
Я такая спрашиваю:
– Почему?
А она мне:
– Монтаж, стыковка, непрерывность. Это все было в контракте.
Я вяло протянула ей руку, и Хана расстегнула браслет моих часов, словно освобождая меня от оков цифрового мира, но при этом вроде как метафорически приковывая меня к аналоговому миру. По какой-то причине у меня в голове пронеслась картина: женщина-первопроходец, сбивающая масло в деревянном ведре. Когда ты живешь в Пенсильвании, то с первого по пятый класс практически все учатся быть первопроходцами.
Хана задержала мою ладонь в руках и посмотрела мне в глаза.
– Это. Будет. Стоить. Того, – сказала она. Я представила крошечные аплодирующие смайлики после каждого слова, и эти аплодисменты вернули меня в реальность, к шансу, который я получила. Она продолжила: – Ваша жизнь вот-вот изменится. Сказать по правде, вы точно во вкусе Брэндона.
Хана спрятала в карман мою ключ-карту, обхватила одной рукой коробку с моими вещами и встала с кровати.
– Ничто достойное не дается легко, – сказала она. – Любовь – это терпение и жертва. Если вы не можете начать сейчас, если не можете пожертвовать малым заранее, как вы вообще собираетесь пройти этот путь до конца?
Мне было о чем подумать в следующие три дня, когда я сидела одна в номере отеля, заранее жертвуя малым. Нам не позволяли выходить из своих комнат – двери были опечатаны, как копы опечатывают место преступления. По телику крутили только спортивные передачи и романтические комедии, а по Си-эн-эн показывали сериал про убийство женщин. На ночном столике лежала Библия, и я прочитала ту главу, где Ева портит все, – и, позвольте сказать, это далеко не Даниэла Стил, не в обиду Богу будет сказано.
Я извела все туалетные принадлежности, я пила питательный напиток «Эншуэр» из мини-холодильника и занималась бегом на месте, но без часов не могла подсчитать, сколько шагов сделала. Я постоянно ощупывала карманы, забыв, что телефона там нет. В первый вечер мой палец типа как сам по себе начал дергаться вверх-вниз, вверх-вниз, словно проматывая страницы на экране. Я пыталась открыть окна в номере, но они не открывались. Здесь не было даже радио или часов. Мне приходилось угадывать время по положению солнца, а потом сверяться с телевизором, чтобы проверить, правильно ли я угадала. Но я никогда не попадала в точку. По большей части я могла сказать только, день сейчас или ночь.
Когда в дверь стучали, это значило, что либо принесли еду, либо пришла Хана. Ее визит был лучшей частью дня. Она тайком проносила мне холодные алкогольные коктейли, смузи и даже один из моих любовных романов. Хана видела во мне реальный потенциал в качестве партнерши для Брэндона. Она постоянно так и говорила: «Реальный потенциал». За весь тот год, пока я раскладывала одежду в магазине, моя начальница ни разу не сказала мне, что у меня есть потенциал для чего-нибудь. Она всегда только и твердила: «Эшли, ты вообще смотришь на схему выкладки?» Кстати, я не смотрела.
Хана научила меня «визуализировать». Визуализация – это когда ты наглядно представляешь себе то, что ты хочешь, чтобы сделать это реальным. Она научилась этому у какого-то парня из своей студии йоги, который побывал в Индии. Я теребила в пальцах край простыни, чтобы сосредоточиться, а потом представляла себе Брэндона в верхнем конце извилистой, вымощенной брусчаткой дорожки, такой же, как показывали в шоу. В своем виде́нии я шла по этой дорожке к нему и думала: «Мой муж, мой муж, мой муж».
– Представляй больше, – сказала мне Хана. И я представляла. Представляла, как он делает мне предложение, представляла вечеринку в честь помолвки, девичник и мальчишник, предсвадебный ужин, медовый месяц, праздник в честь рождения ребенка, который устроит моя мачеха – для первого из множества большеротых, пышноволосых, с твердыми чертами лица отпрысков семейства Ириссари. Я визуализировала все так ярко, что это начало ощущаться скорее не как выдумка, а как предвидение, и в этом, по сути, и заключается визуализация.
К тому времени как должен был начаться первый вечер, я буквально бегала по стенкам. Но не буквально в смысле «буквально». Так буквально, чтобы совсем буквально, я сидела очень спокойно в своем шелковом вечернем платье, стараясь не испортить ни прическу, ни макияж и ожидая, пока Хана завяжет мне глаза.
– Прошу прощения, – произносит Гретель, – ты сказала, что тебе завязали глаза?
– Да, – подтверждает Эшли. – Типа, каждый продюсер должен привезти своих девушек в особняк так, чтобы они не увиделись друг с другом, кроме как перед камерой.
– Именно поэтому они монтируют эту часть, – говорит Рэйна.
– Честно говоря, меня могут засудить за то, что я рассказала вам это, – сообщает Эшли. Она смотрит в угол комнаты и щурится. – Наверное, за все, что я вам рассказала.
– Здесь безопасно, – говорит Уилл.
Руби трет затылок, глядя в потолок. Сейчас она сидит на полу, скрестив ноги, полы ее шубы распластались по линолеуму вокруг нее.
– Давай уточним, – говорит она и начинает считать пункты, загибая пальцы: – Тебя на три дня заперли в номере отеля, потом завязали тебе глаза, потом увезли в какое-то другое место…
– В особняк, – поправляет Эшли. – Это совсем не то, как если бы меня заперли в какой-нибудь лачуге.
– Но тебя все равно заперли, – говорит Бернис.