Марисса Эллер – Диагноз на двоих (страница 6)
Это не сложно, говорю я себе. Рюкзаки – просто куски ткани, сшитые вместе, чтобы было куда сложить учебники. Это ведь не должно быть так сложно.
Я делаю два шага вправо. Так я больше не стою перед красными рюкзаками. Красный напоминает мне о футболках с логотипом фитнес-центра, такие были у половины группы поддержки. Красный мне не подходит. Это я знаю. Сейчас я рядом с желтыми. Они напоминают мне о Лайле, о ее кедах. Желтый тоже не совсем мой цвет.
Я делаю еще два шага. Оранжевый – цвет, которым люди описывают мои волосы.
Еще два шага. Зеленый – цвет моих глаз, но у Кэролайн они зеленее.
Еще два шага. Фиолетовый был любимым цветом бабушки.
Еще два шага. Розовый бы выбрала Рори.
Еще два шага. Темно-синий почему-то напоминает мне о Гранте. Не знаю почему. Цвет красивый, но тоже не мой.
Еще два шага, и кто-то хлопает меня по плечу. Я подпрыгиваю и с грохотом роняю пустую корзину. Это Кэролайн. Я и не видела, как она подошла. Итан прямо за ней, оба с тяжелыми на вид корзинами в руках.
– Мы все, а ты? – Она смотрит на мою корзину, которая каким-то образом приземлилась вверх дном. – Явно нет. Я думала, ты сможешь сама о себе позаботиться.
– Мама сказала не покупать тебе эти карандаши, – говорю я Итану, и да, признаю, я пытаюсь сменить тему.
– Ну пожалуйста, Игги, – ноет он. Терпеть не могу нытье.
– Хорошо. – Я забираю карандаши у него из корзины и кладу в свою. – Раз их нельзя покупать тебе, я куплю их себе. А потом незаметно положу тебе в рюкзак.
Итан улыбается, как будто мы замышляем ограбление банка, а не передачу запрещенных карандашей.
– Кстати, а что с ними не так-то? – спрашиваю я, все еще уходя от разговора.
– Они стоят по пять долларов, а он их либо теряет, либо меняет на жвачку, которую ему нельзя, – объясняет Кэролайн.
Я закатываю глаза.
– Теперь нам надо сосредоточиться на тебе. – Кэролайн поднимает бровь, требуя объяснить, что я делала все это время. Я не могу.
Я окидываю взглядом полки. Прямо передо мной лежит одинокий голубой рюкзак. Небесно-голубой. Он слегка помят и отделан черным.
Уже что-то.
– Я тоже почти все, – говорю я Кэролайн, когда тянусь за ним.
Глава шестая
Вторник, 25 августа, 12:49
– Ты сегодня пойдешь со мной? – спрашивает Кэролайн.
Я была так занята вмешиванием масла в тесто для хлеба, что не услышала, как она вторглась на мою территорию. Это был первый рецепт, который я усовершенствовала. Кэролайн терпеть не могла магазинный безглютеновый хлеб, поэтому я возилась с бабушкиным рецептом, пока не получилось идеально. Так и родился мой вызов.
– Пойду с тобой куда? – Я откладываю тесто и вытираю одеревеневшие руки. Когда пальцы начинают пульсировать, я по очереди сгибаю и разгибаю их. Затем вращаю запястьями, надеясь, что Кэролайн не слышит хруста. Так быть не должно. В недельном цикле приема лекарств сегодня должен быть хороший день. А я чувствую себя так, будто уже прошла чистилище и спускаюсь прямо в ад.
– В группу поддержки. Сегодня вторник. – Кэролайн смотрит на меня так, будто это очевидно. Как будто летом нужно следить за тем, какой сегодня день недели.
Легче позволить себе погрузиться в мысли о масле и безглютеновой муке. Я подхожу к полочке со специями, пытаясь решить, что добавить в хлеб на этой неделе. Выбираю розмарин и тимьян.
– Где мои любимые мерные ложки? – спрашиваю я, копаясь в ящике, где хранятся пекарские принадлежности.
– Вон там целый набор, – говорит Кэролайн, указывая на переднюю часть ящика.
– Это не те. Кто последний разгружал посудомойку? – Я со стуком закрываю ящик.
– Ты. – Кэролайн складывает руки на груди. Я знаю, что скоро она потребует ответа. Я просто не знаю, что ей сказать.
Я возвращаюсь к столу, на котором лежат заготовки для теста. А вот и мои любимые мерные ложки, прямо рядом с контейнером с домашней безглютеновой мукой. Ну конечно, я их уже достала. И конечно, уже забыла об этом. Я раздраженно вздыхаю, и волосы отлетают от лица.
– Неудачный день? – спрашивает Кэролайн.
Я киваю. Не знаю, что еще сделать. В голове туман, мысли путаются, а руки и ноги отяжелели и не слушаются. Как будто меня переехал автобус. Этот автобус в последнее время появляется все чаще. Хотела бы я почувствовать себя лучше – или хотя бы не выглядеть такой разбитой.
– Ты так и не ответила на вопрос.
– Иди одна. У меня сегодня нет сил.
По крайней мере, это правда. У меня ни на что нет сил.
Кэролайн берет ключи и открывает входную дверь. Я начинаю прощаться, но тут она просовывает голову в кухню.
– Я передам от тебя привет Гранту.
Взволнованная, я бросаю мерные ложки и рассеянно насыпаю в миску целые горсти специй. Если хлеб будет на вкус как домашнее мыло, так Кэролайн и надо. Как бы я ни старалась не думать о том круге стульев, в основном я старалась не думать об одном конкретном стуле.
Меня еще никто так сильно не интересовал. Я хочу знать о нем все. Я хочу знать, бывает ли у него такое чувство, будто мозг и тело работают на разных частотах. Будто все провода в теле перепутались.
Вот почему я сегодня не иду. Настоящая причина. Потому что, хоть я и думала о нем всю неделю, я не хочу чувствовать себя старой развалиной, когда увижу его снова.
Вымешивая тесто, я думаю о Гранте. Интересно, какое лекарство он принимает? Во сколько лет ему поставили диагноз? Я накрываю тесто полотенцем, чтобы дать ему подняться. А вдруг мы ходим к одному врачу? Может, мы даже были в клинике одновременно? Всегда ли он сидит, вытянув ноги перед собой, как на прошлой неделе? Всем ли он улыбается так же, как мне?
– Уже пора снова печь хлеб? – Мама входит на кухню и прислоняется к холодильнику.
– Кто-то съел последний кусочек и не потрудился сказать мне об этом. – Наверняка это был Итан. Если в доме происходит что-то невыносимое, обычно я обвиняю Итана. Мама поднимает полотенце, чтобы понюхать тесто. Я хлопаю ее по руке.
– Розмарин? – спрашивает она. – Надо было назвать тебя Розмари.
Я тихонько фыркаю. Начинаю ощущать в руках последствия вымешивания теста. Боль распространяется все выше и застывает в плечах. Запястья не двигаются, а пальцы как будто состоят из скрипучих костей.
Мама начинает прибираться. Она протирает от муки столешницу, а я расставляю по местам специи. Она явно хочет поговорить. Я ставлю последнюю баночку на полку и разворачиваю ее этикеткой вперед.
– Как ты, готова к школе? – Мама кладет последнюю тарелку в раковину, полную мыльной воды, и принимается мыть посуду.
Я еле сдерживаю стон. Простой ответ – нет. И мне не хочется придумывать более сложные.
– Вроде да, – бормочу я. Мне нравится по утрам валяться в постели, а днем готовить, а тут придется вставать по будильнику и общаться с людьми. Я беру полотенце и начинаю вытирать посуду, которую только что помыла мама.
– Ты планируешь пойти на дискотеку? – Мама откладывает тарелку в сторону, и ее руки застывают над раковиной.
– На какую дискотеку? – Как только слова вылетают изо рта, я понимаю, что это неправильный ответ.
Я могла просто сказать нет. Я не хожу
– Дискотека в честь начала учебного года. Мы с Кэролайн идем покупать ей платье в эти выходные.
Я отворачиваюсь, чтобы убрать стопку тарелок – а на самом деле чтобы потянуть время.
– Я не думала об этом. – Даже не хочу смотреть на маму. Не хочу увидеть сочувствие в ее глазах.
– Летом ты почти не проводила время с друзьями. Я подумала, что ты захочешь увидеть их перед школой, может, даже повеселиться.
Я вздыхаю. Во-первых, слово «друзья» – ошибка. Множественное число предполагает, что друзей несколько, а друг у меня только один. Во-вторых, летом я не встречалась с Рори. Ни разу. Я не видела ее с последнего учебного дня. Мы разговаривали, переписывались. Она звала меня погулять, но я все время придумывала отговорки. Так что ситуация с моими друзьями в лучшем случае непростая.
А главное, мамино представление о веселье полностью противоречит моему.
– Не волнуйся. Мы точно увидимся в школе.
Это правда, хотя звучит как-то жалко.