Мариша Пессл – Ночное кино (страница 91)

Я наклонился. Под стеной валялась другая черная туфля. Я подобрал горсть пуговиц, сунул в карман пальто.

Абсолютно тот же самый вид – передо мной и за мной неизбывно тянулся черный тоннель. Я на конвейере, я бегу на одном месте. Я застрял в четвертом измерении, в чистилище, где нет времени, нет движения, есть лишь вялый дрейф.

Я и не заметил, что спичка обжигает мне пальцы.

Уронил ее, поднажал. Рассудок раскачивался, точно на канате под куполом цирка, и грозил вот-вот потерять равновесие. Я зажег еще одну спичку и с облегчением увидел: в нескольких ярдах впереди тоннель прерывается. Я рванул туда, и спичку задуло. Я не остановился. Когда стена справа распахнулась, чиркнул новой спичкой.

Я очутился в небольшой круглой нише, и вокруг раззявили рты другие тоннели. Я обошел нишу, еле разбирая слова, намалеванные над входами белой краской.

СТОРОЖКА. ОСОБНЯК. ОЗЕРО. КОНЮШНЯ. МАСТЕРСКАЯ. ДОЗОР. ТРОФЕЙНЫЕ. ПИНКОЯ НЕГРО. КЛАДБИЩЕ. МИССИС ПИБОДИ. ЛАБОРАТОРИЯ. 0. ПЕРЕКРЕСТОК.

«Пинкоя Негро»? «Лаборатория»? «0»? Паук, помнится, говорил, что существует центральный узел, откуда в сокровенные уголки поместья расходятся тоннели. Я зажег новую спичку, поднес ее к слову на доске прямо перед мной.

«Перекресток».

Так Паук называл поляну, куда отвел Сандру.

Доски, которыми некогда наспех забили вход, перерублены топором. Вот чем Виллард помог горожанам. Остались только щепа и скрученные гвозди – кое-что валялось на земле.

Коридор был отделан грубее прочих – едва ли трех футов в ширину, словно через гранит пробит, стены блестят сочащейся откуда-то влагой. Зайдя, я разглядел слова, такой же белой краской намалеванные на камнях. Чуть дальше – нарисованные человечки, палка-палка-огуречик, с торчащими носами и кричащими ртами.

Я склонился ближе – почитать. «Еси дальше пойдеш всю свою любовь брось ТУТА на полу. БЕРЕГИСЬ: с этого пути сойдеш не звером, не овощом, не камнем. Попрощайся с агнцем. Помоги табе Бох».

Спичка замигала и погасла.

Я зажег новую и, прикрывая пламя ладонью, заставил себя сделать еще шаг. Огонек мигом потух – в лицо ударил ветер (температура ниже нуля) и быстро стих. В ушах зашипело – так оглушительно и близко, что я шарахнулся назад в нишу, оступился на неровном полу и уронил коробок.

Да чтоб тебя. Сердце колотилось; я упал на колени и зашарил по полу.

Коробок исчез.

И я здесь не один – что-то стояло за плечом, играло со мной.

Глуша панику, я шатко развернулся, встал на четвереньки и руками похлопал в грязи.

Успокойся, Макгрэт. Коробок должен быть здесь.

Левая ладонь что-то задела. Спички. Я их цапнул. Неизвестно как коробок улетел мне за спину, застрял под стеной меж двух тоннелей. Прямо как тень левиафана. Себе на уме.

Отмахнувшись от этой мысли, я поднялся, зажег спичку и вновь ступил в тоннель.

Перекресток. Тоннель резко сворачивал влево – не видно, что дальше.

Я сделал еще шаг – теперь пламя горело ровно. Я праздно порылся в кармане и достал компас – интересно, куда я иду.

Глаза у меня полезли на лоб.

Красная стрелка рехнулась и крутилась влево как ненормальная.

Я потряс компас, но стрелка все вертелась, наматывала круг за кругом.

Мозг с этим поворотом сюжета не справился, так что я кинул компас в карман и, стараясь позабыть, что вообще смотрел на чокнутую железяку, зашагал по тоннелю.

Не знаю, сколько я шел.

Я отчетливо чуял, что не один.

От этой уверенности леденели кости: подле меня нечто живое, я вот-вот вмажусь в него лбом. Но снова и снова я совал в темноту мигающую спичку, ожидая увидеть лицо, очи зверя, и лишь темнота простиралась позади и впереди меня.

С каждым шагом громче в голове звучал вкрадчивый голос Паука, словно в тот день во «Взломанной двери» говорил он не о себе, не о своей тайне, но о будущем, о моем будущем, об этом походе. «По сей день помню, как шлепали ее босые ножки, как тихо и чисто они ступали подле меня по земле».

Это ли слышал я, это ли чувствовал? Сандру?

Я прислушивался – ничего, только моя поступь.

Затем голос Паука ослаб, а разум опустел, как грязная школьная доска в потеках полустертых мыслей.

Здесь шла Александра.

И Кордова. Он ходил здесь всякий раз, отыскав нового ребенка, отправлялся торговаться с дьяволом. Только бы спасти дочь.

С густой влажностью и грязью мешался сильный запах металла. Однажды я различил далекий рокот, будто наверху, в поместье, прогрохотали копыта – в панике разбегались звери. Я коснулся скользких камней, и по пальцам потекла теплая вода. Стена, кажется, вибрировала. С потолка посыпались камешки, застучали по земле. Но потом шум утих, опять воцарилось беззвучие, а я лишь спрашивал себя, не страх ли мой, жаждая хоть какой перемены, вызвал этот грохот из ничего.

Я брел и брел, и мозг болтался в черепе, словно таял. В припадке ужаса я заметил, что обливаюсь потом, будто снова очутился в оранжерее, будто так и не спасся оттуда, так и не выбрался из-под кровавых огней. И однако меня колотил озноб, а слабенький огонек в руке являл взору предсказуемую картину: предо мной бесконечно разворачивался черный тоннель.

Едва я смирился, едва понял, что вполне могу здесь и умереть, наступил конец.

Впереди к потолку прорастала гнутая ржавая лестница.

Я остановился – только вой мощного ветра донесся до меня. Я взялся за перекладину и полез – руки-ноги ослабели, будто набитые песком. На вершине лестницы я нащупал деревянный люк – видимо, такой же, как в сторожке. Я отодвинул запоры, налег плечом и открыл.

Я очутился в густом березняке – весь мир в бритвенно-четком фокусе. Я различал всякий листик и прутик, всякий камешек и травинку, омытые лунной зеленью. Должно быть, побочный эффект подземной черноты: глаза мои, в восторге оттого, что им напоследок разрешили видеть, старались вовсю.

Я вылез из люка.

И зашагал по ухабистой дороге, заприметив красную бечевку, что танцевала на ветру, привязанная к нависшей ветви.

Впереди возник мост. Чертов мост.

От одной этой мысли из легких будто вышел весь воздух.

Вокруг никого. Я один. Ветер гневно завывал и так дергал за полы пальто, будто меня оттаскивала целая толпа.

Мост был арочный, из темно-серого камня. Вся конструкция тщательно сработана, каждый камень уложен рукой мастера – изящная дуга взметалась и ныряла к дальнему берегу глубокого оврага, где, как выяснилось вблизи, ярилась ледяная черная река. Вода не текла привольно, но натыкалась на валуны и переваливала через них комьями, как смола. И однако уши мои наполнял обычный речной рокот.

Или это ветер?

Мост был длинный и заканчивался в рощице напротив.

Александра пробежала его до конца.

Первая человеческая душа, что его пересекла.

Я шагнул на нижний камень. Бояться нечего. Проклятие снято. Дьявол получил, что хотел. Сандру. И все же я обернулся, вгляделся в древесные скелеты, проверил, нет ли там кого, не последовала ли за мною Сэм, решив, что на сей раз тролли похитили меня.

На полпути накатило головокружение. Мост неуловимо вздымался под ногами – я видел бесконечные дали, глядел с вышины поверх крон огромного леса, что раскинулся на многие мили и полоумным морем волновался на ветру. Среди деревьев торчала крыша с черными шпилями – далеко-далеко.

Замутило, все поплыло, и пришлось отвести взгляд, впериться глазами в конец моста.

А там что-то было.

Я весь окоченел. Было оно лишь наполовину человеком. Чем оно было еще, я не понял. Высокое, футов семь или восемь, с длиннющими руками и круглым широким лицом – кондовым, будто из древесной коры. Я видел глаза – круглые красные глаза, точно две огненные дыры в земле, – и шипастый рот.

Глюки, точно. Или я сплю. Или в коме. Или умер.

Что за чертовщина? Надо же, как непрочен здравый рассудок.

Я подождал, пока глаза сообщат мне, что видение мое – иллюзия, что меня дурят березы, морочат тени, скучившиеся поперек моста, будто отрубленные. Я сунул руку в карман за ножиком и сообразил, что сжимаю компас Попкорна.

Как это он опять пробрался мне в ладонь? Красная стрелка перестала психовать и указывала прямо вперед.

Ветер снова закатил визгливую истерику. Я поморгал, присмотрелся и в ошеломлении обнаружил, что эта тварь на другом берегу мне отнюдь не примерещилась. Она попятилась, вращая костлявыми руками, точно в незримом водовороте, и растворилась среди деревьев.

«Уйди с моста!» – заорало что-то у меня в голове. Я рванул под уклон, оскальзываясь на листве, облепившей камни, вслепую спрыгнул на берег и по тропинке выбежал на круглую поляну.

Никого.

Непонятное видение где-то притаилось. Здесь и отправляли ритуалы, здесь Кордова и причастился. Первый же шаг так сбил мне гироскоп, что я рухнул и уставился в ночное небо – совершенно гладкое, будто меж деревьев разлили черные чернила. Да что со мной такое? Руки и ноги как будто истаивали.