Мариша Пессл – Ночное кино (страница 90)

Наверное, Хоппер с Норой отправились за помощью. Благополучно гребут себе назад по ручью. Нужно верить в это, чтобы не распсиховаться и придумать новый план. Но в глубине души я знал, что Хоппер не откажется от Сандры за здорово живешь. И Нора тоже. Значит, оба бродят где-то здесь, отчаянно бегают кругами.

Я поглядел на черный холм по ту сторону воды: через гребень перевалил очередной фонарик. Владелец фонарика спешил по тропе к пристани. И что-то бежало в траве. Наверняка опять собака.

Я попятился от берега, потрусил на восток. Я помнил карты, помнил, где расположен пруд. Восточная граница поместья и Проезд 112 отсюда ближе всего. Если звать на помощь, лучше отправиться туда. Теперь у меня другие приоритеты. Если Нора и Хоппер тут застряли, ранены – а то и что похуже, – на кону стоит их жизнь.

Рассуждая таким образом, я на бегу машинально вынул из кармана компас Попкорна, стиснул его в руке, точно великую драгоценность, последнюю надежду. И с удивлением увидел, что, хоть стекло и треснуло, дрожащая стрелка по-прежнему указывает на север.

Я покрутился на месте, проверил. Север никуда не делся.

Ты подумай. Работает.

Я помчался дальше, временами поглядывая на компас, чтоб не сбиться с пути, – прямо как старый Попкорн, на забаву всему городу.

Черт, а как же я теперь вернусь в оранжерею? Я слишком быстро сдался. Попкорн, если там и впрямь похоронен он, пребудет погребенной тайной. В голове все путалось, я подгонял себя. Лес тек мимо безжалостным кольцом, точно синтетический задник в старом кино, где персонажи болтают и крутят руль, но никогда не смотрят на дорогу. А деревья-то настоящие? Всякий ствол всякой елки высок и гол, идентичен всем прочим. Какую елку ни возьми.

А затем слева я снова увидел его. Ангар.

В ужасе остановился.

Я описал полный круг.

Компас Попкорна сыграл со мной шутку, нарочно сбил с пути. Но нет – чуть приблизившись, я разглядел, что эта громадина цилиндрическая – выкрашенный желтым элеватор.

Я снова бросился бежать.

Через пятнадцать минут показалось мощеное полотно. Видимо, подъездная дорога «Гребня» – значит, я все-таки на верном пути. Я припустил вдоль нее под прикрытием деревьев. Вскоре далеко впереди темным мазком замаячила ограда.

Умирая от облегчения, я ринулся к ней.

Электрических проводов не наблюдалось. Я рискнул, огладил ржавые звенья, ожидая удара.

Ничего не почувствовал.

Вцепился в сетку и полез. Одолев футов шесть, заметил две крыши, почерневшими шпилями проткнувшие листву справа.

Сторожка.

Пять лет назад, выйдя из машины, я снимал эту сторожку, отчаянно рвался внутрь. А теперь отчаянно рвусь наружу. Что там Паук рассказывал? Он ходил подземным тоннелем из особняка к сторожке, заводил горожан в поместье.

А если Паук не врал, вход в подземный лабиринт – прямо здесь, рядом. Блин, да совсем рядом. И можно увидеть его собственными глазами.

Секунда сомнений – и я уже слезал с ограды, назад в «Гребень», и разум мой возмущенно вопил. Я спрыгнул в высокую траву и зашагал вдоль ограды к двум домикам, обрамлявшим чугунные ворота.

В первом не было двери. Во втором была – узкая, черная, наверху окошко. Свет внутри не горел, камер вроде не видать, краска лупится, а за грязным стеклом ничего не разберешь.

Просто гляну на вход в тоннели, подтвержу историю Вилларда – и смотаюсь отсюда к чертовой матери.

Дверь была заперта, так что я камнем разбил окно, отпер и просочился внутрь. Крохотная комнатенка, окно смотрит на подъезд к воротам, старый компьютер на столе, офисное кресло, глазурованное пылью. Голые половицы, а в углу черный коврик.

Я подошел и отогнул край.

Вот он: деревянный лючок. Я отодвинул железные запоры, схватился за кольца, потянул и уставился в непроглядную черную дыру.

Вниз уводили крутые и узкие бетонные ступени. Я немного спустился, присел и осмотрелся.

Передо мной простирался тоннель, и был он чернее черного. Видно лишь пару футов кирпичных стен, что обрывались затем в абсолютную темноту, словно эту деталь мира так и не достроили – словно здесь рваный край Земли, ныряющий не просто во тьму, но в космос.

Я смотрел, и рассудок велел мне убираться отсюда к чертям, закрыть люк, перелезть через ограду, пока есть шанс.

Но какие улики я нашел? Что я узнал?

Пытаясь остаться на плаву, я мысленно цеплялся за немногочисленные достоверные факты. В кармане у меня – пара предметов, которые, возможно, обличат Кордову, но, вполне вероятно, с точки зрения закона не стоят выеденного яйца. У меня имеются истории, показания очевидцев, признания, правда о том, что Сандра мертва. Но хватит ли этого, чтобы похоронить Кордову? Едва ли я загарпунил своего большого белого кита. Он может и дальше жить со своей черной магией, со своими настоящими ужасами. Сандра умерла, в обмене больше нет нужды, но остановился ли он? Что я видел своими глазами?

Я размышлял, а крошащийся кирпич неощутимо сжимался вокруг.

К чему же я вернусь, благополучно отсюда спасшись?

Пустая квартира. На Перри-стрит меня никто не ждет. Жизнь потечет как прежде. Я буду как прежде. Меня вдруг стало воротить от одной этой мысли.

Ну и чего я жду? Часто ли в жизни тебе является истина? А она ведь здесь – за этой кромешной чернотой. Она где-то впереди, пусть мне пока и не видно.

Посмею? Я спустился еще на три ступени. Воздух был ледяной, холод пробирал до костей. В кармане рюкзака я откопал фонарик, пощелкал кнопкой – не работает. Я вынул «зиплок» со спичечным коробком, чиркнул спичкой.

Вытянул руку, и оранжевый огонек затрепетал.

Я чуть не расхохотался. Тьма отступила на жалкие несколько дюймов. Выщербленные кирпичные стены, нависший заплесневелый потолок. Суженная артерия, что ведет в сердце ада. Я глянул на часы.

Семь пятьдесят восемь. Прекрасно успеваю.

Я вернулся, уцепился за люк. С неопровержимым «бум!» его закрыл. Что, если я захлопнул крышку собственного гроба?

Спичка погасла. Я зажег новую и пошел.

Когда погасла и она, прибавил шагу. Спичек в коробке сотня – надо их беречь. Помнится, Паук говорил, что от сторожки до особняка две мили. Со скоростью четыре мили в час я через пятнадцать минут одолею полпути. Я ждал, что зрение привыкнет к темноте, но затем сообразил, что крутящиеся перед глазами черные водовороты – это и есть привыкание.

Шаги отмеряли мое дыхание метрономом.

Помимо хруста ботинок на земляном полу, стояла абсолютная тишина – лишь давило со всех сторон, будто меня замуровали, будто тоннель прорезал землю под огромной водою.

Когда темнота стала невыносима, а я уже засомневался, вправду иду или стою на месте, я зажег следующую спичку.

Тесный коридор еще сузился, стал меньше четырех футов в ширину и одинаково тянулся в обе стороны. Неверный свет пугал гораздо сильнее, чем движение в полной темноте. Можно и нырнуть на самое дно. Главное – плыть вперед. Когда спичка догорела, я ее уронил и пошел дальше, правой рукой для ориентира ведя по крошащимся кирпичам. В мире, в реальности меня удерживала только стена, поскольку тьма была до того абсолютна, что обрела плоть и обнимала меня толстым черным занавесом, переворачивала вверх тормашками. Мне чудилось, будто я тону в черной воде и забыл, где остались воздух и свет. Сила тяготения в этом подземелье как-то ослабела.

Я споткнулся обо что-то крупное; мигом накатил иррациональный ужас. Тело, отрубленная нога. Я снова пнул. По звуку – как одеяло.

Я не без труда зажег спичку.

На земле валялся пыльный кусок шелка.

Я его подобрал. Женское платье – клюквенного оттенка, старомодное, с длинными рукавами и черным пластиковым ремнем. На груди почти не осталось пуговиц. Я осмотрел ворот и при последней вспышке спички успел разглядеть бледно-лиловую бирку «Ларкин».

Я расстегнул рюкзак, запихал туда платье, снова застегнул и заковылял дальше. Через некоторое время занервничал, что нечаянно развернулся и теперь вслепую шагаю обратно к сторожке, однако не остановился. Просто дезориентация, темнота издевается над рассудком. Сколь хлипко могущество человека, его понимание собственного места в этом мире. После пятнадцати минут такого даже Эйнштейн усомнится в законах физики, и кто он есть, и где он есть, и жив он или мертв.

К ужасу моему, я опять что-то пнул. Оно с грохотом поскакало по полу – твердое. По звуку – деревяшка.

Нет. Кость. Я зажег спичку.

Запыленная черная женская туфля на потертой квадратной шпильке.

Я бездумно глянул на часы. 19:58.

Встал, вытянул огонек подальше.

Зрелище – точная копия прежнего: и спереди, и сзади в бесконечности исчезает съежившийся кирпичный коридор.

Я словно и не двинулся с места.

Я пошел дальше, стараясь держать себя в руках. Откуда тут платье? Женщина пыталась убежать? Подобно окровавленной мальчишеской рубашке, платье представлялось мне свидетелем насилия. Умереть здесь, в одиночестве и холоде, и никто тебя не найдет, никто уже не полюбит. Сэм решит, что я ее бросил. Я старался вытряхнуть из головы эти думы, вспомнить о чем-нибудь веселом, но тоннель, чернота и холод мигом гасили всякое легкомыслие.

Я на что-то наступил.

Камешки.

Я остановился – их тут тьма-тьмущая, твердые, круглые, катаются под подошвами. Детские зубы? Моляры, брошенные здесь, точно хлебные крошки?

Я чиркнул спичкой.

Не зубы, а круглые, красные пластмассовые пуговицы от платья.