Марио Пьюзо – Четвертый Кеннеди (страница 65)

Джабрил заговорил первым, мягко, вежливо, даже смиренно:

– Мистер Кеннеди, прежде чем мы начнем, позвольте задать вопрос вам. Вы действительно верите, что я несу ответственность за атомный взрыв в вашей стране?

– Нет, – ответил Кеннеди, и Кристиана порадовало, что президент не стал вдаваться в подробности, ограничившись одним словом.

– Благодарю, – опять кивнул Джабрил. – Не пойму, кому хочется выставить меня круглым дураком? Если бы вы попытались воспользоваться этим обвинением как угрозой, я бы воспринял это как личное оскорбление. Теперь можете спрашивать, о чем хотите.

Кеннеди подал знак Джефферсону покинуть комнату, подождал, пока за ним закроется дверь. А когда заговорил, Кристиан наклонил голову, словно ничего не слышал. Он и не хотел слышать.

– Мы знаем, что вы срежиссировали всю цепочку событий. Убийство папы, арест вашего сообщника в Америке с тем, чтобы вы могли потребовать его освобождения. Похищение самолета. И убийство моей дочери, которое вы планировали с самого начала. Я знаю это наверняка, но я бы хотел, чтобы вы подтвердили мою правоту. Между прочим, я понимаю логику вашего замысла.

Джабрил смотрел Кеннеди в глаза:

– Да, это правда. Но меня изумило, что вы так быстро свели все воедино. Я-то думал, что это далеко не просто.

– Боюсь, гордиться тут нечем, – вздохнул Кеннеди. – И говорит это о том, что у нас одинаковый склад ума. А может, когда дело касается хитрости, люди не слишком отличаются друг от друга.

– Тем не менее план был хорош. Но вы нарушили правила игры. Разумеется, это не шахматы, там правила не столь жесткие. Но вам отводилась роль пешки, с теми ходами, которые ей позволены.

Кеннеди сел, отпил кофе, Кристиан видел, что президент напоминает сжатую пружину, да и Джабрилу не составляло труда понять, что внешнее спокойствие Кеннеди – всего лишь ширма. Террористу оставалось только гадать, каковы истинные намерения сидящего перед ним человека. Злобы он не чувствовал. Президент не собирался использовать силу, чтобы напугать его или причинить ему вред.

– Я знал об этом с самого начала, – нарушил затянувшуюся паузу Кеннеди. – Как только мне сообщили об угоне самолета, я понял, что вы убьете мою дочь. А когда стало известно об аресте вашего сообщника, мне стало ясно, что этот арест – часть вашего плана. Так что меня ничего не удивило. Мои советники лишь гораздо позже согласились с тем, что моя версия – единственно правильная. Меня тревожит, что по складу ума у нас много общего. Но получается, что так оно и есть. Я не могу представить себя претворяющим в жизнь такую вот операцию. Я хочу этого избежать, поэтому и решил поговорить с вами. Чтобы лучше понять себя.

На Джабрила произвели впечатление вежливость Кеннеди, правильность его речи, стремление докопаться до истины.

– Но что вы от этого приобрели? – продолжил Кеннеди. – На место убитого выбрали нового папу. Смерть моей дочери не изменила всемирного баланса сил. В чем ваша выгода?

Главный вопрос капитализма, подумал Джабрил, все к этому сводится. Он почувствовал руки Кристиана, которые легли на его плечи. И ответил после короткой паузы:

– Америка – это колосс, которому государство Израиль обязано своим существованием. Израиль угнетает моих соотечественников. Ваша капиталистическая система угнетает бедняков всего мира и даже своей страны. И очень важно освободить людей от страха перед вашей силой. Папа – часть этой силы, католическая церковь терроризирует бедняков в бессчетном количестве стран, пугая их адом, обещая рай за примерное поведение. Какое бесстыдство! И продолжается это безобразие уже две тысячи лет. Так что убийство папы – нечто большее, чем политический ход.

Кристиан отошел от Джабрила, но держался настороже, чтобы при необходимости предотвратить нежелательное развитие событий. Он открыл дверь, о чем-то пошептался с Джефферсоном. Джабрил тем временем продолжил:

– Но все мои попытки добраться до вас провалились. Я тщательно готовил две операции, но у меня ничего не вышло. Как-нибудь вам стоит узнать у мистера Кли подробности. Думаю, вас многое удивит. Генеральный прокурор, такая благородная должность, наверное, она и ввела меня в заблуждение. Он расправился с моими соратниками с безжалостностью, которая вызвала у меня восхищение. Но у него очень много людей, он пользуется новейшими достижениями научно-технического прогресса. Я ничего не мог ему противопоставить. Но ваша неуязвимость перевела стрелки на вашу дочь. Я знал, как подействует на вас ее смерть. Я говорю откровенно, вы сами об этом просили.

Кристиан вернулся к стулу Джабрила, избегая взгляда Кеннеди. У Джабрила зашевелились волосы на затылке, но он не замолчал.

– Посудите сами, если я угоняю самолет, я – чудовище. Если израильтяне бомбят беззащитный арабский городок и убивают сотни людей, они борются за свободу. Более того, они мстят за знаменитый холокост, к которому арабы не имеют ни малейшего отношения. Но что мы еще можем? У нас нет армии, у нас нет современных вооружений. Так кто проявляет больше героизма? В обоих случаях гибнут невинные люди. Так где же справедливость? Иностранные государства силой отняли у нас землю, чтобы отдать ее Израилю, а мой народ вышвырнули в пустыню. Мы стали новыми бездомными, новыми евреями. И мир ожидал, что мы не будем бороться? А что нам остается, кроме террора? К каким методам прибегали евреи, когда боролись за создание своего государства с англичанами? Террору нас научили именно они. И эти террористы нынче ходят в героях, а ведь они убивали невинных людей. Один даже стал премьер-министром Израиля, и главы зарубежных государств принимали его как равного, словно не чувствовали запаха крови, который шел от его рук. Разве я ужаснее, чем он?

Джабрил помолчал, попытался подняться, но Кристиан надавил ему на плечи. Кеннеди знаком предложил ему продолжить.

– Вы спрашиваете, чего я достиг. В определенном смысле я потерпел поражение. Свидетельство тому – мое пребывание здесь. Вам удалось засадить меня за решетку. Но я нанес сильный удар по вашему престижу, по вашей власти. Оказалось, что Америка не всесильна. Для меня все закончилось не лучшим образом, но нельзя сказать, что это полное фиаско. Я показал всему миру, какой безжалостной является ваша хваленая демократия. Вы уничтожили большой город, вы поставили на колени иностранное государство. Я заставил вас метнуть молнии, чтобы напугать весь мир, и вы восстановили против себя немалую часть этого мира. Америку уже не так любят, как раньше. И ваша страна раскололась на два лагеря. Ваш имидж изменился, из праведного доктора Джекилла вы превратились в ужасного мистера Хайда.

Джабрил помолчал, чтобы совладать с вихрем эмоций, выплеснувшихся на его лицо. И заговорил уже более сдержанно:

– Я скажу то, что вы хотели от меня услышать, хотя слова эти причиняют мне боль. Я не мог оставить в живых вашу дочь. Она олицетворяла Америку, потому что была дочерью самого могущественного человека на Земле. Вы знаете, какое впечатление произвела ее смерть на людей, которые боятся власти? Она дала им надежду, пусть некоторые и любили вас, а кто-то считал благодетелем и другом. По большому счету благодетелей люди ненавидят. А тут они увидели, что вы не такой уж могущественный, поняли, что им нет нужды бояться вас. Разумеется, эффект был бы сильнее, если бы я остался на свободе. Можете вы представить себе такую ситуацию? Папа мертв, ваша дочь мертва, и вы вынуждены дать мне уйти с гордо поднятой головой. Весь мир увидел бы, сколь беспомощны и вы, и Америка.

Джабрил откинулся на спинку стула, улыбнулся Кеннеди:

– Я допустил только одну ошибку. Недооценил вас. Но кто мог предположить, что вы пойдете на столь жесткие меры. Великий либерал, поборник общечеловеческих ценностей. Я надеялся, вы освободите моего друга. Я думал, вы не сможете так быстро представить себе полную картину происходящего. Не представлял, что вы пойдете на такое преступление.

– При бомбардировке Дака погибли лишь несколько человек, – вставил Кеннеди. – Мы заранее сбросили на город листовки.

– Это я понимаю. Поступили, как настоящие террористы. Я бы сделал то же самое. Но я никогда не стал бы спасать себя, жертвуя своими соотечественниками. Я никогда не взорвал бы атомную бомбу в одном из городов своей страны.

– Вы ошибаетесь, – ответил Кеннеди.

И вновь Кристиан испытал безмерное облегчение, потому что больше Кеннеди ничего говорить не стал. И вообще не воспринял это обвинение всерьез. Сразу переключился на другое:

– Скажите мне, как вы можете оправдаться перед собой за содеянное, за предательство тех, кто доверял вам? Я ознакомился с вашим досье. Как может человек сказать самому себе: «Я создам лучший мир, убивая ни в чем не повинных мужчин, женщин, детей, я выведу человечество из бездны отчаяния, предав моего лучшего друга». И проделывать все это без права на власть, дарованную богом или людьми. О сострадании речь не идет, как вы осмелились присвоить себе такое право?

Джабрил выдержал паузу, словно ожидал еще одного вопроса. Потом ответил:

– Что бы ни заявляли пресса и моралисты, в моих действиях нет ничего необычного. Возьмем, к примеру, пилотов ваших бомбардировщиков, которые сеют смерть, словно под ними не люди, а муравьи. А ведь у этих парней добрые сердца, и вообще они хорошие люди. Но их научили выполнять свой долг. Думаю, я ничем не отличаюсь от них. Однако у меня нет возможности убивать с высоты многих тысяч футов. И нет кораблей с орудиями, стреляющими на двадцать миль. Я вынужден пачкать руки в крови. И я это делаю, потому что верю в идеи, которым служу. А ваш аргумент такой древний, что опираться на него просто неприлично. Однако вы спросили меня, как я осмелился присвоить себе право решать судьбы людей, не получив одобрения высших сил. Но только ли высшие силы дают человеку такое право? Я вот считаю, что это право дали мне страдания людей в моем мире, свидетелем которых я стал. Это право, эту смелость дали мне книги, которые я прочитал, музыка, которую я слышал, пример людей, куда как более великих, чем я. Вот откуда у меня взялось право действовать согласно моим принципам. И мне гораздо труднее, чем вам, потому что вы опираетесь на поддержку сотен миллионов и политику террора обставляете как выполнение своих обязанностей, своего долга перед ними.