Марио Пьюзо – Четвертый Кеннеди (страница 25)

– С чего такой шум? – спросил уже проснувшийся Кеннеди.

В спальне горела люстра. За спиной Джефферсона стояла группа людей. Офицер-моряк, врач Белого дома, другой офицер, который носил ядерный чемоданчик, Юджин Дэззи, Артур Уикс, Кристиан Кли. Кеннеди почувствовал, как Джефферсон буквально вытащил его из постели, чтобы поставить на ноги. Затем ловким движением накинул на него халат. По какой-то причине колени Кеннеди подогнулись, но Джефферсон помог ему удержаться на ногах.

Лица всех мужчин превратились в меловые маски, не мигая, они смотрели прямо перед собой. Кеннеди в изумлении оглядел их, и тут же сердце его наполнилось предчувствием беды. На мгновение все померкло у него перед глазами, он словно оглох. Моряк раскрыл черный саквояж, достал заранее приготовленный шприц. «Нет», – остановил его Кеннеди. Он переводил взгляд с одного мужчины на другого, но никто не решался заговорить. Молчание нарушил сам Кеннеди:

– Все нормально, Крис, я знал, что он это сделает. Он убил Терезу, не так ли?

А потом приготовился услышать, что Кристиан скажет, нет, дело в другом, произошла природная катастрофа, взорвалась самодельная атомная бомба, умер политик мирового уровня, в Персидском заливе затонул авианосец… Но Кристиан, бледный как полотно, выдавил из себя короткое «да».

Кеннеди почувствовал, что какая-то застарелая болезнь, давно дремлющая лихорадка, внезапно дала о себе знать, прорвалась наружу. Он начал клониться набок, но в следующее мгновение Кристиан оказался рядом, словно хотел укрыть президента от остальных, потому что по его лицу покатились слезы, и он жадно хватал ртом воздух, словно вытащенная из воды рыба. А потом все сгрудились вокруг него, доктор вогнал иглу ему в руку, а Кристиан и Джефферсон уложили его на кровать.

Они ждали, пока Кеннеди оправится от шока. Наконец, взяв себя в руки, он начал отдавать приказы. Вызвать на службу всех необходимых сотрудников аппарата, установить постоянную связь с лидерами Конгресса, очистить от толп прилегающие к Белому дому улицы. Отрезать Белый дом от прессы. И назначил совещание на семь утра.

А потом, перед самым рассветом, попросил всех удалиться. Джефферсон принес поднос с горячим шоколадом и печеньем.

– Я посижу за дверью, – сказал он. – И буду заглядывать к вам каждые полчаса, если вы не возражаете, мистер президент.

Кеннеди кивнул, и Джефферсон вышел из спальни.

Кеннеди выключил все лампы. Комнату заполнил предрассветный серый сумрак. Он постарался вернуть себе ясность мышления. Враг рассчитывал на то, что горе затуманит ему рассудок, а потому он пытался отгородиться от горя. Смотрел на овальные окна, помня, что изготовлены они из специального стекла. Он видел все, но никто не мог заглянуть внутрь. И, естественно, они могли выдержать пулеметную очередь. Вся территория Белого дома, которую он видел перед собой, все дома, находившиеся на соседних улицах, контролировались агентами Секретной службы. Парк охранялся патрулями с собаками и суперсовременными электронными системами сигнализации. За свою жизнь он не опасался: Кристиан держал слово. А вот уберечь Терезу он никак не мог.

Все закончилось, она умерла. И теперь, после того как спала начальная волна горя, он удивлялся собственному спокойствию. Причина в том, что после смерти матери она настаивала на своей полной самостоятельности. Отказалась разделить его жизнь, потому что придерживалась гораздо более левых взглядов и считала его своим политическим противником. Или он недостаточно сильно любил дочь?

Нет, в этом за ним вины не было. Дочь он любил, и она умерла. Но удар этот не поверг его в нокаут, потому что последние дни он предчувствовал ее смерть. Подсознание посылало предупредительные сигналы.

Убийство папы и угон самолета, на котором летела дочь президента могущественной мировой державы, – два этапа единого плана. И угонщики специально тянули с оглашением своих требований, дожидаясь ареста убийцы в Соединенных Штатах. Чтобы в них фигурировало и освобождение убийцы папы.

Невероятным усилием воли Кеннеди сумел отмести все личное. Попытался выстроить логическую цепочку умозаключений. На поверхности все выглядело просто и понятно: папа и молодая женщина погибли. Факт печальный, но, по большому счету, не столь уж важный. Религиозных лидеров канонизируют, о смерти молодых скорбят. Но за этой простотой скрывалась куда более серьезная проблема. Во всем мире люди проникнутся презрением к Соединенным Штатам и их лидерам. Будут предприняты другие попытки расшатать власть. Предугадать их все невозможно. Если власть не может обеспечить порядка, на нее плюют. Загнанная в угол, терпящая поражения, власть не может защитить общество, которым она управляет. Но как в данном конкретном случае должна повести себя власть?

Дверь приоткрылась, в спальню легла полоса света из коридора. И растворилась в лучах уже поднявшегося солнца. Джефферсон, в чистой рубашке и отутюженном костюме, вкатил столик с завтраком. Изучающе взглянул на Кеннеди, как бы спрашивая, остаться ему или нет, потом выкатил столик из спальни.

Кеннеди почувствовал на щеках слезы и внезапно осознал, что они не от горя, а от бессилия. Потому что горе ему удалось подавить. Так же, как и волны ярости, бушевавшие в крови, в том числе и на своих помощников, на которых он полностью полагался, но которые подвели его. Той самой ярости, которую он не испытывал никогда в жизни и презирал в других. Но он совладал и с яростью.

Подумал о том, как его помощники пытались утешить его. Кристиан, с которым он дружил долгие годы, обнял его, помог лечь на кровать. Оддблад Грей, обычно такой бесстрастный, сжал его за плечи, прошептал: «Это ужасно, просто ужасно». Артур Уикс и Юджин Дэззи повели себя более сдержанно. Прикоснулись к нему, пробормотали что-то невразумительное. Он, во всяком случае, не разобрал ни слова. Но заметил, что Дэззи, как руководитель его аппарата, первым покинул спальню, чтобы сразу приступить к выполнению распоряжений президента. С ним ушел и Артур Уикс. Конечно, помощника по национальной безопасности тоже ждала срочная работа, но, возможно, он опасался услышать от главы государства какой-нибудь дикий приказ, обусловленный не логикой событий, а горем отца, потерявшего единственную дочь.

И перед тем как Джефферсон вновь вкатил в спальню столик с завтраком, Френсис Кеннеди понял, что отныне жизнь его может измениться кардинальным образом, возможна даже потеря контроля над событиями. И он сделал все, чтобы злость не мешала логике.

Он помнил заседания, на которых решались стратегические вопросы. Помнил Иран, помнил Ирак.

Память услужливо перенесла его на сорок лет назад. Семилетним мальчиком он играл на песчаных пляжах Хайяниса[11] с детьми дяди Джека и дяди Бобби. И оба дяди, такие высокие, стройные, светловолосые, играли с ними минуту-другую, чтобы потом, словно боги, подняться в ожидающие их вертолеты и улететь. Ребенком он всегда больше любил дядю Джека, потому что знал все его секреты. Однажды увидел, как дядя Джек поцеловал женщину, а потом увлек ее в свою спальню. Он видел, как часом позже они вышли из спальни. И до сих пор не мог забыть лица дяди Джека. Тот лучился счастьем, словно получил бесценный подарок. Они не заметили маленького мальчика, спрятавшегося за одним из столов, стоявших в холле. В те времена Секретная служба не держала президента на коротком поводке.

От детства у него остались и другие воспоминания. И мужчины, и женщины, даже много старше дяди Джека и дяди Бобби, относились к ним с безмерным почтением, как к особам королевской крови. Когда дядя Джек выходил на лужайку Белого дома, начинал играть оркестр. Все лица поворачивались к нему, все разговоры прекращались: люди ждали, пока он заговорит. Его дядья осознавали свою власть и воспринимали ее атрибуты как должное. С какой уверенностью они дожидались вертолетов, чувствуя себя в полной безопасности среди крепких людей, которые обеспечивали их защиту, как благородно они взмывали в небеса, с каким величием спускались с небес…

Он не мог забыть их лучезарные улыбки, светящиеся умом глаза, излучаемый ими магнетизм. И когда они находили время поиграть с маленькими мальчиками и девочками, сыновьями, дочерьми, племянниками и племянницами, проделывали они все это с предельной серьезностью – боги, навестившие юных смертных, которые находились под их покровительством. А потом. А потом…

Похороны дяди Джека он смотрел по телевизору рядом с плачущей матерью. Орудийный лафет, лошадь без седока, миллионы потрясенных горем людей, маленькие друзья, с которыми он играл на пляже, дядя Бобби, тетя Джекки. В какой-то момент мать взяла его на руки: «Не смотри, не смотри». Ее длинные волосы и катящиеся из глаз слезы ослепили его…

Полоса света, падающая из коридора, оборвала поток воспоминаний. На этот раз Кеннеди увидел и Джефферсона, и столик с завтраком.

– Это увези, дай мне час. И чтоб в спальню никто не входил.

Редко он позволял себе такую резкость. Джефферсон одобрительно посмотрел на Кеннеди: по его разумению, сложившаяся ситуация требовала от президента прежде всего жесткости.

– Да, мистер президент. – Он выкатил столик и притворил за собой дверь.

Солнце уже освещало спальню, но не набрало сил, чтобы превратить ее в парилку. Шум Вашингтона проникал в комнату. Автобусы с телекоммуникационным оборудованием выстроились вдоль тротуаров, моторы автомобилей гудели, как гигантский рой, над Белым домом то и дело проносились самолеты. Только военные, гражданским запретили появляться в небе над столицей.