Марина Юденич – Стремление убивать (страница 58)
Вскоре в программах первого канала замелькали ее сюжеты, а на выпускном, пятом, курсе она уже постоянно сотрудничала с популярной молодежной программой, одним из создателей которой стал Евгений.
Потом Евгений вышел в эфир со своей собственной авторской программой, и Ольга стала появляться в кадре еще чаще.
Пять лет, проведенные в Москве, как я уже говорила, преобразили Ольгу самым разительным образом. Исчез безобразный провинциальный говор, а вместе с ним улетучилась привычка браниться и употреблять разные жаргонные словечки. Откуда ни возьмись, а вероятнее всего, из далекого детства — сказалось все же старорежимное бабушкино воспитание, позже решительно отвергнутое! — проявился вкус.
Туалеты Ольги становились все более изысканными.
А внешность…
Очень скоро о ней заговорили как об одной из самых красивых женщин на советском телевидении.
Впрочем, главным все же было не это.
Более всего потрясало меня в сестре умение находить общий язык с людьми самого разного толка.
Причем Ольга не просто договаривалась, она заставляла людей действовать в ее интересах. Немедленно, уже на первой минуте знакомства, притом самым решительным образом.
Она покоряла, очаровывала, убеждала, будила жалость, запугивала, наконец, если другие способы не действовали, но — всегда! настаиваю на этом категорически! — заставляла человека так или иначе работать на себя.
В этом был сокрыт бесспорный, уникальный и неповторимый талант.
Впрочем, поняла это я далеко не сразу. Первые годы восхождения сестры к высотам профессионального и личного — об этом позже! — Олимпа я страдала от зависти и ощущения полного собственного фиаско, еще более сокрушительного на фоне ее блистательных побед.
Сначала Ольга не баловала меня вниманием; виделись мы редко, и о том, как складывается ее карьера, я узнавала из телевизионного эфира и материалов светских хроник, которые в то время уже начали появляться на страницах газет.
Потом, однако, все переменилось. Ольга не только вспомнила обо мне, но и начала вдруг проявлять все более деятельное участие в моей судьбе.
К тому времени я уже закончила институт и не без труда — жизнь всегда складывалась так, что даже малые успехи и радости давались ценой неимоверных страданий: сомнений, переживаний, разочарований и мытарств — устроилась на работу в маленьком подмосковном городишке, более напоминавшем большую грязную деревню. Здесь нашлись скромное место библиотекаря в жутко запущенной и никому, в сущности, не нужной районной библиотеке и крохотная комнатка в общежитии.
Это было все, чем я владела в тридцать пять лет.
Надо ли говорить, что жизнь протекала серо и безрадостно. Однообразные дни скользили по ее унылой поверхности так тихо и незаметно, что порой я всерьез задавалась вопросом: а живу ли на самом-то деле?
И вот в мое пыльное, сонное, чтобы не сказать «мертвое», царство ворвалась она.
Звезда.
Вихрь.
Землетрясение, торнадо и цунами одновременно.
Ольга не просто появилась на моем горизонте, она немедленно потащила меня на свою сияющую орбиту: я стала сопровождать сестру на светских раутах, в многочисленных поездках, для меня вдруг распахнулись двери ее дома — роскошной, по моим тогдашним представлениям, квартиры на Кутузовском проспекте.
С барского сестриного плеча на меня просыпался град обновок: шикарных тряпок, почти новых, одетых ею всего несколько раз, а то и вовсе с магазинными ярлыками. Одежда была для Ольги культом, она скупала ее в неимоверных количествах, потребить которые самостоятельно была просто не в состоянии.
Неповторимый низкий, мелодичный голос сестры, снискавший ей дополнительно — уверена! — не одну тысячу поклонников, мог раздаться в моем захолустье неожиданно — в разгар рабочего дня или поздним вечером.
Она небрежно роняла в трубку:
— Скука смертная. Бросай ты свое просветительство, поехали обедать (ужинать, играть в казино, загорать в Сочи…). Сейчас пришлю машину…
Через пару часов из нищенки я превращалась в принцессу.
Когда в бесконечной череде ее любовных связей наступал короткий перерыв и Ольга, по собственному выражению, «проветривала спальню от мужского духа», я переселялась на Кутузовский.
В такие дни рождалась безумная надежда на то, что проклятые часы уже никогда не пробьют полночь, карета не обернется тыквой, бальное платье не рассыплется в лохмотья, а хрустальные башмачки останутся при мне навек.
Причем без всякого принца.
Впрочем, принц — о нем я снова начала мечтать долгими одинокими ночами — в образе моложавого технократа с ранней сединой на висках все же должен был непременно появиться.
Но несколько позже.
Пока же я наслаждалась общением с сестрой. Ночами мы подолгу беседовали с нею, и казалось, вернулось детство, самое раннее, еще не омраченное непониманием и распрями, когда мы любили друг друга уже за то, что каждая существует на свете.
В одну из таких ночей я разоткровенничалась настолько, что рассказала ей о «моложавом технократе».
Сколько раз потом я проклинала себя за эту откровенность и сестру — за то, в какую чудовищную шутку обернула она минуты моей слабости.
Но все это случилось много позже.
Пока же, вознесенная ее прихотью в самое поднебесье, я купалась в лучах чужой славы, пожинала плоды чужого таланта и… была счастлива, наивно полагая, что краденые радости могут согреть надолго.
Прозрение пришло довольно скоро.
Точнее, пока не прозрение, а только отблески реального сумеречного света, которые стали все отчетливее проступать в розовом сиянии окутавшего меня самообмана.
Будучи человеком наблюдательным и склонным все происходящее анализировать скрупулезно, до занудства, я очень скоро поняла, что в Ольге нет ни грана сентиментальности и романтизма, пылкие порывы души были ей абсолютно чужды, теплые чувства испытывала она только к одному человеку на свете, можно сказать, что его, единственного, всю жизнь страстно обожала. Ради него совершала то, порой в принципе невозможное, что зачастую доводилось ей совершать. Во имя его благополучия могла смести на своем пути любые преграды, переступить через любое препятствие, окажись им даже человеческая жизнь.
Имя этого человека было — Ольга Снежинская.
Тогда я спросила себя: «Зачем?» Зачем в этом случае ей понадобилась я?
Ничем, кроме беззаветной любви, одарить я ее не могла. Любовь же Ольга никогда не ставила ни в грош и взглядов своих не скрывала. О них говорила вслух при большом стечении народа, немало не смущаясь, ибо не считала такую позицию ни предосудительной, ни уже тем более — безнравственной.
Ответ на этот вопрос напрашивался сам собою и был исполнен пессимизма. Выходило так, что, приближая меня к себе, сестра преследовала некую корыстную цель.
Но — какую?
Мне потребовалось еще некоторое время, чтобы докопаться до истины.
И кончилось короткое счастье.
Не буду утруждать вас подробностями и деталями, которые с той поры стали открываться мне едва ли не каждый день. Скажу одно и прошу верить мне на слово, ибо оно выстрадано. Я нужна была Ольге, да, впрочем, и сейчас не отпала еще та нужда, как единственный подлинный свидетель ее взлета, зритель спектакля, разыгранного ею на сцене жизни. Только я, и ни одна более живая душа на свете, могла в полной мере оценить рывок, сделанный ею.
Но это еще не все.
С детства сестра постоянно чувствовала себя всего лишь фоном, на котором более ярко и выигрышно проступали мои успехи. И это обстоятельство, как выяснилось, причиняло ей сильную боль, ибо Ольга не была ни ленива, ни инертна, ни безразлична к себе и своему будущему.
А мы с бабушкой всегда думали наоборот.
Теперь мне кажется даже, что эпатаж Ольги, причинивший нам в свое время столько горя и страданий, был не чем иным, как способом продемонстрировать свою собственную значимость и возможность успешно существовать в русле иных ценностей, нежели те, к обладанию которыми стремилась я. Демарш, однако, оказался неудачным и только укрепил в глазах окружающих мой авторитет. Довольно скоро сестра постигла эту истину, и тогда родился в ее голове новый план.
Впрочем, никакой это был не план, а всего лишь подсознательное стремление. Суть его заключалась в том, чтобы пройти моим путем и покорить вершины, штурм которых обернулся для меня катастрофой.
И Ольга прошла его весь, в точности повторив мой маршрут от порога дома и до злополучных дверей приемной комиссии МГУ.
Итог вам известен.
Но именно в тот момент, когда пробил час триумфа, из притихшего, окутанного таинственной темнотой партера должны были грянуть овации, оказалось, что… зрительный зал пуст.
Зрители, ради которых разыграно было это блестящее и — вне всякого сомнения! — удавшееся на славу действо, просто-напросто не смогли последовать за главной героиней.
Они остались там, откуда начался ее спринтерский забег.
В маленьком провинциальном городишке. В прошлом.
Аплодировать, таким образом, было решительно некому!
А миллионы — без преувеличения — ее поклонников рукоплескали совсем не той Ольге, которая играла на сцене. Они вообще не видели этого спектакля!
Их кумиром была красивая, уверенная в себе женщина с низким и мелодичным голосом, и, собственно, ничего другого этой аудитории знать не полагалось.
Тогда-то из замшелого сундука районной библиотеки была извлечена я.
Зачем? Да очень просто! Чтобы лицезреть все с близкого расстояния.