Марина Юденич – Стремление убивать (страница 48)
Дежурный секретарь ждала на пороге приемной. Она была так напугана, что не произнесла ни слова, только кивнула на телефонную трубку, ожидавшую на столе, рядом с аппаратом.
Та вдруг показалась Ирине змеей.
Перекрученный шнур сложился совершенно змеиными кольцами, а плавно изогнутый корпус был головой. Мерзкая тварь ловко притворялась неодушевленным предметом. Но хищная пасть уже полнилась смертельным ядом — змея терпеливо дожидалась, когда ее возьмут в руки.
— Я слушаю вас, — выдохнула Ирина.
Тишина была ей ответом.
Мысли о Панкратове бродили пока где-то далеко, не задевая сознания.
Ирина перевела дух.
В конце концов тому, кто ждал на другом конце провода, это могло наскучить и он просто отложил трубку в сторону.
— Я слушаю вас, говорите! — произнесла она более отчетливо и приготовилась к ожиданию. Но не выдержала, сорвалась, закричала звонко и отчаянно: — Говорите, черт возьми! Куда вы там подевались?!
Вопль, как ни странно, возымел действие.
Трубка отозвалась глубоким тоскливым вздохом.
И все сразу стало на свои места.
Потом Ирина рыдала, выкрикивала оскорбления, яростно, но неумело бранилась.
Словом, это была самая настоящая истерика.
Новый босс, недоуменно выглянувший из кабинета, застыл изваянием. Его появление, однако, подействовало благотворно: истерика прекратилась так же внезапно, как началась. Плечи женщины еще судорожно вздрагивали, она шумно втягивала в себя воздух, из глаз быстро катились последние слезы, но крик оборвался. Коротким жестом она прижала ладони к лицу, глубоко всхлипнула и, опустив ладони, виновато взглянула на патрона:
— Простите, Максим Сергеевич. Нервы разыгрались. Бабушку прямо с улицы забрали в больницу, но толком никто ничего объяснить не может. Разрешите мне уйти, пожалуйста.
— О чем речь? И послушай, может, нужно подтянуть специалистов? Или вообще перевести бабулю в хорошую клинику? Не стесняйся: на этот случай у нас имеются специально обученные люди…
— Пока не знаю. Вот съезжу, разберусь на месте…
— Ну, добро. Кстати, возьми машину и на всякий случай пару наших ребят… Сейчас дан команду.
В вестибюле Ирину догнал запыхавшийся начальник службы безопасности:
— Литвак! Ты куда мчишься? Велено доставить с эскортом. Шесть секунд: все будет готово.
— Знаешь что, Миша, не надо машины и ребят тоже не надо. Мне так будет спокойнее. Честное слово.
— Но шеф распорядился…
— А ты ему ничего не говори. И не переживай, сам он вряд ли вспомнит.
— Ну, если ты отказываешься…
— Отказываюсь. Миша.
— Дело хозяйское…
Уже у самых дверей он настиг ее снова:
— Ты вот что, скажи-ка на всякий случай: в какой бабушка больнице?
— В Первой градской, на Ленинском…
— Понял.
Такси явилось по первому зову.
Ирина быстро нырнула на заднее сиденье и, только оказавшись в салоне, назвала адрес.
Предосторожность была не напрасной.
В этот день у деятельного Миши имелись определенные виды на резервную машину, отказ заплаканной секретарши пришелся как нельзя кстати. Не случись этого, шеф службы безопасности вполне мог поинтересоваться ее маршрутом. И был бы несколько озадачен.
Ирина направлялась в Сокольники.
Впрочем, никакого криминала в том не было.
С детства парк служил ей укрытием от житейских невзгод и своего рода жилеткой для слез. Увязший в снегу и омытый дождями, пронизанный лучами яркого солнца, плетущими в содружестве с густыми кронами деревьев затейливое кружево на асфальте аллей, щедро раззолоченный осенью — он был неизменно приветлив и доброжелателен. Возможно, что таким он был для всех завсегдатаев и даже случайных прохожих встречал с симпатией, но Ирине хотелось думать, что любовь старого парка принадлежит ей безраздельно. Он был ее исповедальней, но, если в том была нужда, мог обернуться лекарем и бережно врачевал глубокие раны и легкие царапины души. Парк был старинным, проверенным другом: Ирина всегда находила приют в лабиринте бесконечных аллей и могла пользоваться его гостеприимством сколь угодно долго. Стоило только подумать о еде, как поблизости немедленно обнаруживалось стеклянное кафе, или маленький уютный ресторанчик, или, на худой конец, крохотная палатка, торгующая горячими сосисками, цыплятами-гриль, пиццей или горячими пирожками. Если же вдруг наваливалась усталость, заботливый хозяин тут же любезно предлагал одинокую скамейку, будто специально припасенную в укромном месте.
Словом, в тяжелые минуты жизни Ирина ехала в Сокольники. И долго, до полного изнеможения бродила по старому парку, жаловалась на жизнь и вопиющую несправедливость судьбы. Случалось, горько плакала.
Исповеди давались ей легко: здесь не было нужды подбирать слова и постоянно контролировать речь, дабы ее не истолковали превратно.
Парк слушал внимательно, сочувственно кивая тяжелыми ветвями старых деревьев. Иногда устремленные в поднебесье сосны осуждающе покачивали кронами. И уж совсем редко откровенно выражал несогласие, призывая на помощь внезапный порыв ветра, который немедленно приводил деревья в состояние крайнего возбуждения, а солнце сердито задергивал плотной занавеской, сотканной из сизых туч.
Но и таким любила Ирина свой парк.
За долгие годы она в совершенстве освоила его язык и теперь понимала старика с полуслова, берегла его и старалась не беспокоить по пустякам.
Было еще одно обстоятельство, делавшее Сокольники особо привлекательным для нее местом. Пугливая, осторожная, а временами — откровенно мнительная, Ирина здесь никого и ничего не боялась. Не раз и не два приходила она в парк поздним вечером, оставалась до глубокой ночи, забредала на самые глухие просеки и отсиживалась в дальних аллеях.
Никто не нарушал уединения.
В конце концов Ирина окончательно уверовала в то, что парк ее бережет, укрывая от чужого, праздного любопытства и людской злобы.
День был пасмурным.
Накрапывал мелкий, навязчивый дохдь. Впрочем, безрадостное и монотонное это занятие изредка ему надоедало и он прекращался, но промокший, насупленный город этого не замечал: воздух был насыщен влагой, и холодная сырость, до краев заполнявшая пространство, мало чем отличалась от пелены моросящего дождя.
Мокрые аллеи встретили ее радушно, насколько это было вообще возможно в обстановке общего уныния и слякотной грусти.
Прогулка, однако, не заладилась.
Очень скоро Ирина озябла, но, как обычно, сразу же обнаружила пристанище, в котором можно было укрыться от промозглой сырости.
Маленькое стеклянное кафе-аквариум на фоне густой темной листвы казалось приветливым фонариком. Фонарик слабо теплился зыбким светом и недвусмысленно приглашал на огонек.
Когда-то — в ту пору Ирина еще училась в школе — в аквариуме размещалась скромная пельменная.
Полногрудые женщины с распаренными потными лицами сноровисто метали на хромированный прилавок щербатые тарелки с комочками бледного теста, сдабривая их по желанию клиента сметаной, маслом или уксусом. Пельмени варили здесь же, за прилавком, в огромных котлах, отчего воздух в помещении был всегда горячим и влажным, как в бане.
Теперь в жизни «стекляшки» наступил новый этап.
Пельменями здесь больше не кормили. Зато в раскаленном песке варили настоящий турецкий кофе, к нему предлагали вполне достойные напитки и крохотные пирожные — птифуры. Можно было заказать бокал неплохого вина и закусить свежими фруктами или ломтиками французских сыров. Можно — попросить бармена приготовить сложный экзотический коктейль.
Никаких щербатых тарелок. Приличный фарфор и тонкое стекло.
Но более всего преобразился интерьер: тяжелые, бордового шелка шторы задрапировали старомодное стекло, в тон им были скатерти и обивка удобных кресел. На столах тускло поблескивала стилизованная под старину латунь: свечи в подсвечниках были тоже бордовыми. Их немедленно зажигали, как только новый посетитель усаживался за стол.
Заведение именовалось кофейней.
Сейчас здесь было тихо и пусто: погода не располагала к прогулкам, значит, не было и посетителей.
Парк в очередной раз не подвел.
Чашка крепкого кофе, глоток коньяка, быть может, и одиночество — это было именно то, что требовалось.
Моложавая барменша немедленно появилась возле стола и чиркнула зажигалкой — новорожденное пламя свечи, пробуя силы, пугливо затрепетало.
Ирина заказала кофе, коньяк, птифуры.
Машинально провожая барменшу взглядом, она вдруг с удивлением обнаружила, что в зале находился еще некто. Впрочем, заметить этого посетителя сразу было довольно сложно и почти невозможно разглядеть как следует.