Марина Юденич – Стремление убивать (страница 39)
«Боже праведный, отчего у эха окровавлены крылья?
И вообще — разве эхо похоже на птицу?
Да, конечно, похоже, оно же летает и носит на крыльях… Так всегда говорят. Да, эхо — это птица.
Но откуда кровь?
Ее подстрелили…
Кто же?
Охотники! Сейчас осень, сезон… Господи, а откуда я это знаю?
Ну как же! Отец ведь был охотником, еще каким охотником, у нас в доме висели шкуры и головы… Голова кабана, например, очень страшная. Как пугала она меня в детстве, а отец смеялся…
Но при чем здесь это? Я опять схожу с ума, ведь началось все совсем иначе. Да, иначе. И не надо бояться, надо просто спокойно вспомнить, с чего все началось…
С птицы, которую подстрелил на охоте отец!
А вот и нет!
Они снова хотят меня запутать, чтобы доказать, что болезнь неизлечима. Но я докажу обратное. Я не дам себя запутать!
Не было никакой птицы. Вернее, птица была, но это совсем не та птица, которую подстрелил отец. Это необыкновенная птица, и я как раз… Так в чем же ее странность?
В чем?
В чем?
Господи милостивый, помоги мне! Я не хочу опять туда, в небытие!
В чем же странность?
О!!! Благодарю, Господи, ты всегда протягиваешь руку в самый последний момент, когда сатана уж тянет меня к себе, в темноту…
И боль!
Боженька милосердный, какая же там боль!
Но вот теперь я помню: эта птица — эхо. И она что-то принесла на своих крыльях. Окровавленных… Да, но об этом теперь нельзя думать, потому что это дьявол путает меня.
Она принесла на своих крыльях… слова. Правильно, слова.
И эти слова показались мне очень странными, потому что в этот момент они уже звучали. И те, что принесло эхо, были одинаковыми, почти такими же, слово в слово, но их говорил совсем другой человек.
Да-да.
Теперь я все помню и могу даже их повторить: «Старая навязчивая баба… Вызываешь отрицательные эмоции… Берегись!»
О, вот оно что!
Рано, изверги, рано вы записали меня в сумасшедшие!
Я-то очень хорошо помню, кто говорил эти слова. Я никогда их не забуду.
И кровь!
Понятно теперь, почему у нее на крыльях была кровь!
Это кровь предателя! Он убит, он наказан, он никогда уже больше не скажет этих мерзких слов!
О, как весело! Как приятно думать об этом! Но откуда же взялось эхо? Значит, кто-то еще их произнес. Конечно, произнес, иначе оно бы не прилетело!
Но кто?
То есть как это — кто?
Голос. Мой голос. Он рассердился и произнес эти гадкие слова!
Но как он мог? И откуда он мог их знать?»
— Послушай, это ты сказал эти слова? Ты их сказал?
— О Господи! Ну, опять впала в детство. Право слово, кто сказал «мяу»? Успокойся, ничего я не говорил. Тебе показалось. Видишь, я же говорю, что ты еще не совсем здорова.
— Нет, ты лжешь. Я, может, и вправду больна теперь, но слышала отчетливо. Ты сказал эти слова. Сказал! А знаешь ты, что я сделала с тем, кто уже однажды произнес их? Знаешь?
— Конечно, знаю. Я-то знаю все. А ты, милая моя, похоже, забыла, что с тобой сделали за это. Забыла? Ну так я сейчас напомню!
Теперь уж Голос разгневался по-настоящему и стал страшен. Он внезапно разросся, жутко, заполнив собой все черное пространство леса, заглушив шум дождя, и вой ветра, и шелест листвы, и ропот древних сосен. А потом произошло и вовсе небывалое: Голос взметнулся над ними и загремел из грозового поднебесья так, что потоки дождя, сбесившись от страха, понеслись прочь из черного леса, тугие струи хлестали теперь куда-то вбок, снося на своем пути листья, вырывая с корнем тонкие стебли. А Голос все набирал силу, теперь он проник уже в самую плоть опрокинутой наземь Души и готов был разорвать ее изнутри, на мелкие кровавые клочья, которые хищные птицы соберут утром с изломанных ветвей.
— Не надо, пожалуйста, не надо. Мне больно и страшно, прости меня. Я глупая и больная Душа, я снова потеряла себя этой ночью, и дьявол попутал меня…
— Не поминай всуе князя тьмы! Ибо твое место в его геенне! И это я — слышишь ты, тварь! — я вытащил тебя оттуда! Я облегчил твою боль! Но я легко могу вернуть ее обратно. Ты, видно, забыла, как острые раскаленные крючки вонзаются в тебя и тянут, каждый — в свою сторону. А ты недвижима, но все видишь, все понимаешь и чувствуешь, как по кусочкам разрывается твоя плоть и истекает кровь. Но главное — жизнь, она тоже покидает тебя. И ты видишь, что это вовсе не прекрасный призрачный образ, который легко отлетает к небесам, а отвратительный, скользкий, зловонный червь, покрытый гнилостной слизью. Но и он покидает тебя, медленно выползая из распластанного тела. Ты ведь помнишь, как это происходит?
— Нет! Я не хочу этого помнить! Я не могу жить с этой памятью! Помоги мне снова все забыть! Ты же можешь! Прошу тебя! Заклинаю!
— Я помогу, а ты, неблагодарная, снова будешь упрекать меня черт знает в чем! Достаточно. Я больше не верю тебе! Помнишь, я ведь говорил тебе самое страшное слово! Ну!
— Поздно!
— Правильно. Поздно ночью совершаются самые гнусные дела и вершатся судьбы грешников. «Поздно!» — говорят люди, когда действительно не могут помочь, ибо помощь их опоздала и самое страшное свершилось. «Поздно!» — отвечает беглецу одинокий смотритель на пустынном перроне. Поезд ушел. Другого пути нет. Погоня настигнет его уже скоро. Вот и я сейчас скаку тебе это страшное слово.
— Нет! Только не говори мне этого. Сжалься. Прости меня последний раз. Я не вынесу небытия и боли.
— Не говорить? Пожалеть тебя снова? А сумеешь ли ты оценить этот мой поступок?
— Да, сумею. Клянусь тебе, сумею.
— Клянешься? Чем же?
— Всем. Своей свободой. Я поняла теперь, ты испытывал меня, когда говорил, что Голос может принадлежать Душе. Никогда! Что бы ни произошло в мире, я всегда буду принадлежать тебе! Без тебя я немедленно погибну, погружусь в небытие и боль! Нет! Все, что угодно, только не надо больше боли. Дай мне забыть!
— Хорошо. Я прощаю тебя. Но последний, запомни, самый последний раз. Однако теперь ни о какой дружбе между нами не может быть и речи.
— Конечно. Я согласна. Я буду твоей рабой, хочешь?
— Хочу. Ни о каком вознаграждении никогда больше не промолвишь ты слова и все, что я прикажу, отныне будешь исполнять беспрекословно, не задавая глупых вопросов.
— Повинуюсь.
— И вот что, слушай меня внимательно, потому что сейчас я буду говорить тебе то, что ты обязана научиться делать. Причем очень и очень быстро. Слушай меня, ибо сможешь обрести забвение, если быстро усвоишь все, чему я буду тебя учить… Ты будешь жить, как прежде, выполняя ежедневно и правильно все мои задания. Все мои задания. Все до одного. Ты можешь выполнить их! Тебе совсем не трудно сделать это. Нужно только, чтобы ты этого очень хотела. Но ты очень, очень сильно хочешь этого. Потому что стоит тебе ошибиться. Стоит тебе сделать что-то не так. Один раз. Только один раз. Небытие и боль снова вернутся к тебе. Вспомни, как это происходит… Острые раскаленные крючки вонзаются в тебя и тянут, тянут, каждый — в свою сторону…
Голос звучал теперь намного тише.
Улеглась буря.
Унеслись куда-то прочь, за пределы черного лета, взбесившиеся потоки дождя.
Умчался испуганный ветер. Замерла в оцепенении чудом уцелевшая листва, и капли дождя, трусливо забытые им во время позорного бегства, холодно мерцали в тусклом свете занимающегося дня.
Только гордые корабельные сосны, безмолвные свидетели страшной пытки, укоризненно качали суровыми кронами в безразличном пасмурном небе.
Но ничего этого не замечала Душа.
Голос все еще говорил ей страшные слова, повторяя их снова и снова, и она корчилась на холодных зарослях дикого растения, тесно оплетающего подножия сосен. И сочные, толстые колючки впивались в нежную плоть, а ей, несчастной, в псмрачении небытия все казалось, что вонзаются в нее острые раскаленные крючья пыточных орудий.
ПОД КРЫШЕЙ СТАРОГО ДОМА
ХОЗЯИН