Марина Юденич – Стремление убивать (страница 41)

— Да, я тоже помню. Об этом говорили… Правда, газет в то время почти не читал…

— А я как раз читал, и еще как. Это, можно сказать, было моей профессиональной обязанностью — читать газеты. И заставлять читать других.

— Я читала не по обязанности и тоже хорошо помню. Вы ведь разработали какой-то хитрый способ воздействия на алкоголиков, наркоманов и даже безответно влюбленных людей, которые после нескольких бесед со специалистом…

— Ну, не нескольких, а целого цикла, и не бесед — а общения, в ходе которого специалист совершал ряд манипуляций с сознанием, в результате чего человек принимал самостоятельное решение. Понимаете — это была главная составляющая! — самостоятельное решение!!! Суть его заключалась в том, что предмет вожделения, будь то наркотики, алкоголь, табак или — спасибо, что напомнили, Таня! — возлюбленная, не отвечающая взаимностью, на самом деле ему не так уж и нужен. Но, исцелясь от абсолютной, болезненной зависимости, пациент вовсе не должен был совсем отрекаться от укоренившихся привычек. То есть бывший алкоголик вполне мог позволить себе рюмку-другую в приличной компании, человеку, излечившемуся от табачной зависимости, под настроение или, скажем, чашку кофе не возбранялось выкурить хорошую сигарету, отверженный влюбленный мог немедленно влюбиться снова. Исключение составляли разве что наркоманы и еще некоторые категории больных, чьи недуги представляли, что называется, социальную опасность.

— С ума сойти можно! Но ведь если проблемы могли решаться таким волшебным образом, мир должны были населять теперь сплошь счастливые люди, а вам полагалась как минимум Нобелевская премия и памятники из чистого золота во всех европейских столицах!

— Напрасно иронизируете, Юлия. В таких вселенских масштабах моя методика, естественно, заработать не могла, потому что имела целый ряд ограничений, но она успешно работает и сегодня, хотя, понятное дело, новые поколения ее многократно усовершенствовали, перекроили, растащили по школам и направлениям. Ну и слава Богу! Главное, что до сих пор действует и помогает людям.

— Но почему же вы не дали ей свое имя, ведь теперь это на каждом шагу — метод такого-то… методика такой-то, исцелись по тому-то… возродись — по этому…

— Подозреваю, родная коммунистическая партия не одобрила индивидуализма. Мы ведь тогда более англичан заботились об английском газоне. Только у них — выстригали траву, а у нас — общественное сознание. Но у меня другой вопрос: почему вы кому-то доверили совершенствовать, перекраивать, растаскивать вашу методику? Могли же «сесть на тему». Были бы единственным мэтром, пророком в своем отечестве. Это «руководящая и направляющая» очень даже приветствовала.

— Верно. Но здесь мы как раз и подобрались к началу истории о том, как я страстно возжелал смерти своему ближнему.

Вернее, коллеге.

Неизвестному молодому аспиранту из Саратова.

Да, именно здесь пришла пора ему выйти на авансцену. Эдакий, знаете ли, ремикс картины Репина «Не ждали».

Но — обо всем по порядку.

Методика, само собой, положена была в основу диссертации, которую я написал за год. К тому времени метод, правда, полулегально, но с молчаливого одобрения начальства, в том числе и довольно высокого — медицинского и партийного, — был уже опробован в нескольких психоневрологических и наркологических диспансерах Москвы.

Результаты превзошли самые смелые ожидания.

Диссертации немедленно дали зеленый свет.

Известие о «выдающемся открытии молодой советской науки» уже готово было к запуску в информационное пространство — ждали только публикации автореферата…

И тут появился он.

Женя Керн из Саратова. Вернее, сначала рукопись, которую он прислал в редакцию толстого профессионального журнала. А там уже заготовлен был панегирик «выдающемуся открытию», и, конечно же, они первым делом позвонили моему научному руководителю, весьма почитаемому ученому мужу, между прочим, академику, со всеми соответствующими регалиями.

И закрутилось… Знаете, когда я читал эту рукопись, то не мог разобрать знакомых слов, такая меня обуревала ярость. Подонок! Гад! Украл! Списал! Подслушал! Разоблачу! Уничтожу! Убью!..

И все в таком духе, сами понимаете.

Академик багровея ликом и вторил в унисон.

Однако в инстанциях, куда, понятное дело, немедленно доложили, все же принято было решение: разобраться! Симпатии были на моей стороне, а если быть честным до конца, то просто академик очень уж давил своей геройской и лауреатской массой. Словом, в Саратов с парой известных специалистов, по общему мнению, грамотных и честных малых, отправили и вашего покорного слугу. Подробности за давностью опускаю, и, откровенно говоря, не слишком-то приятно мне все это вспоминать… да-с, словом, резюмирую: очень скоро по приезде в Саратов и я, и оба честных собрата по науке пришли к общему выводу: Евгений Керн свою работу писал самостоятельно. И свою — мою?! — методику разработал от корки до корки сам.

Вы спросите меня: как такое возможно?

Отвечу: не знаю!!!

До сих пор, по прошествии стольких лет, окончив Сорбонну, защитив две диссертации в России и одну во Франции, написав бездну трудов, завоевав… получив… освоив… став… et cetera, et cetera…

Все равно: не знаю!!!

Глупо было бы лукавить и не признаваться в том, что долгие годы после этой дикой истории я как одержимый пытался найти ответ. Кое-что нашлось. Я имею в виду некоторые похожие истории, даже более анекдотические.

Но — только факты. И никаких, даже самых бредовых, комментариев.

К примеру, в начале двадцатого столетия в одном из губернских сумасшедших домов произошел такой случай. Буйнопомешанный вдруг странным образом затих, спросил бумагу, карандаш и стал лихорадочно что-то писать. Проведя за этим занятием практически безостановочно несколько дней, он упал в глубокий обморок. Когда же врачи разобрали его каракули, то изумлению их не было предела. Потому что больной дословно воспроизвел несколько глав (?!) из «Диалектики» Гегеля. Самое же поразительное заключалось в том, что человек этот никогда прежде не изучал философии и сочинений Гегеля не читал!

Есть еще несколько десятков, правда, менее впечатляющих примеров, в большинстве своем из области естественных наук, когда одно и то же открытие делалось дважды, а то и трижды! Но этому все же можно дать более или менее приемлемое объяснение: короткие и емкие законы естествознания, случается, созревают одновременно и, что называется, «носятся в воздухе».

Иное дело «Диалектика» или сложная, многоступенчатая, детально прописанная методика психологической коррекции.

Моя методика!

Впрочем, что это я?

Наша.

Наша с Женей Керном из города Саратова.

Должен вам сказать, что парнишка он был очень милый. Светлый, открытый, добродушный, беззащитный. И еще фамилия эта пушкинская! Прямо не конкурент, а — «гений чистой красоты»!

Ну а дальше… Дальше началась история совершенно мерзкая. Думаю, в полной мере ее сможет оценить Андрей Анатольевич, ибо к тем инстанциям, которые в ту пору принимали все судьбоносные решения, он некоторое время принадлежал и, надо полагать, лучше нас с вами знает, как методично и беспощадно работал их механизм. Словом, под давлением моего академика принято было решение методику «оставить» за мной. Единственным реверансом в сторону Жени Керна стало присвоение ей обезличенного имени — «СР». Но все остальное — ученое звание, публикации, премию Ленинского комсомола, грант «Юнеско», наконец, приглашение международной ассоциации на учебу во Францию — академик — царствие ему небесное! — отвоевал для меня. Впрочем, уговаривать себя я не заставил и тотчас после защиты отбыл в Париж.

Ну а остальное… Остальное про меня, надо полагать, вам хорошо известно.

Такая вот история…

— И что же дальше?

— То есть как это — что дальше?! Разве этого я не сказал? Странно, право. Это ведь и есть — самое главное! Дальше — начались очень неприятные для меня времена, хотя в это, надо полагать, трудно поверить.

Вокруг меня шумел Париж — столица мира!

Я делал успехи!

И… много всего замечательного можно вписать длинной-длинной строкой после этого «и».

Но я жил одним: сильной, страшной, почти безумной ненавистью к Жене Керну и сумасшедшим желанием немедленно бросить все к чертовой матери, вернуться в Россию и… убить его.

Задушить собственными руками.

Зарезать.

Застрелить.

Столкнуть в шахту лифта.

Ночами в Париже… Оцените, друзья мои, этот пассаж: ночами в Париже… особенно с учетом того, что на дворе стоял — всего-то! — 1975 год… Так вот, ночами в Париже я разрабатывал планы его уничтожения. Скрупулезно, в деталях, с красочными, кровавыми подробностями… Это было довольно сложно: убийства на территории советской империи совершались не так легко, как нынче. Киллера нельзя было заказать через Интернет.

Не было ни того ни другого.

Вернее, не было Интернета.

Про киллеров мне было просто неведомо. И я изощрялся в своих скудных фантазиях. Впрочем, кто знает, быть может, именно в те бессонные часы я начал постепенно избавляться от этого дикого, испепеляющего стремления. И сейчас, столько лет спустя, мудрое подсознание, которое, как известно, ничего никогда не забывает, подсказало мне уже готовый и опробованный «рецепт микстуры» для вас.

Дай-то Бог!

Ради этого, право слово, можно было и пострадать ночами в Париже.