Марина Юденич – Стремление убивать (страница 23)

— Непогоду я тоже помню, — поддержал их хозяин дачи. — Я как раз вез матушку на дачу, и буря, что называется, настигла нас в пути. Именно буря. Выезжали из Москвы — светило солнце, и вообще октябрь в том году был на редкость теплым. А петом вмиг, как по мановению волшебной палочки, небо затянуло тучами, причем темными такими, свинцовыми. Ветер задул страшной силы. На шоссе не упало еще ни одной капли, но открылась какая-то совершенно сюрреалистическая картина: по полю быстро двигалась серая пелена, наподобие дымовой завесы. На самом деле это ветер гнал на нас стену дождя. Прошло еще несколько минут, и нас накрыло. Это был даже не дождь, а беспросветная ревущая мгла, разглядеть сквозь которую что-нибудь на расстоянии вытянутой руки было категорически невозможно. Машины ползли еле-еле с включенными фарами… Ни дать ни взять последнее действие «Короля Лира»…

— В том-то и дело. Вернее — загвоздка. Какого черта он поперся на дату к теще именно в такую погоду?

— А может, он как раз дожидался чего-то подобного, чтобы быть наверняка уверенным, что его никто не увидит. Ни на шоссе, ни на подъезде к дому. Может, он и вправду решил окончательно разобраться с несчастной старушкой? Может, даже убить ее, чтобы завладеть остатками имущества?

— Да какого имущества, побойтесь Бога! Она после смерти Лены откровенно бедствовала. Даже обедать стала ходить по соседям. Стеснялась, придумывала всякие благовидные предлоги, но все равно приходила именно к обеду.

— Да. Голод не тетка. Она и деньги начала занимать.

— И потом, не знаю, как кто, но мы с мамой были в доме несколько раз уже после смерти Лены: там была такая нищета… Голые стены, а на выцветших обоях темные следы от картин…

— И еще. Если он решил убить старушку и при этом остаться незамеченным, то какого лешего тогда оставил машину под нашим забором? Милиция к нам первым потому и пришла наутро, что машину обнаружили рядом с нашей калиткой.

— Потому что за вашим забором в ту пору асфальт кончался, а дождь был такой силы, что он просто побоялся застрять в колее. Грунтовую дорогу, если ты помнишь, вмиг размывало.

— Ну хорошо. Он не хотел убивать старушку и грабить не хотел, просто приехал в гости. Но почему в такую пору?

— Этого теперь, вероятно, не узнает уже никто.

— И никогда.

— Почему же? Я знаю. Вернее, предполагаю. Но вы запретили мне говорить!

— Да говори ты, черт с тобой, только не брызгай своим ядом во все стороны.

— Я попробую, милый, хотя ничего обещать не смогу: это у меня процесс неконтролируемый — могу ужалить, сама того не заметив. Причем смертельно.

— Хватит, Лида. Хочешь сказать по делу — говори. Надоела до смерти ваша вечная ругань.

— Хорошо. Он приехал, потому что его позвали.

— Кто позвал?

— Бабушка и внук, который пробрался на дачу тайно.

— Почему тайно?

— Думаю, потому, что сбежал из тюрьмы. Правда, Вера Васильевна считает, что этого не может быть. Ей, конечно, виднее…

— Она считает, потому что знала его лучше всех нас, как выяснилось. А ты-то почему так уверена в том, что он сидел?

— Да так, есть кое-какие основания…

— Так говори, чего темнить-то. У нас сегодня просто вечер откровений.

— И правда. К чему бы это?

— Не к добру, уж точно. Так какие у тебя основания, Лида?

— Ну, это дело давнее, как вы понимаете… Короче, был у меня один поклонник тут на трассе, гаишник, в смысле инспектор ГАИ. Пост его был как раз на нашем светофоре. И как я еду, он меня всегда тормозил. То да се: как зовут, с какой дачи, телефончик… ну и все такое, вы понимаете.

— Понимаем, понимаем, можешь без подробностей.

— А никаких подробностей и не было, напрасно ты губы раскатал. Наше с ним общение тем и ограничивалось: «Здрасьте! — До свидания!» — и все через окошко машины. Так вот, меня в ту ночь на даче как раз не было. Я, милый, если ты помнишь, после того как днем решено было гостей не приглашать и шашлыки отменить, на ночь осталась в городе. И на дачу приехала только утром.

— Да, что-то припоминаю.

— Еще бы тебе не припомнить! Ты мне по телефону такой скандал закатил в очередном припадке ревности! И потом тоже… Но — замолкаю, замолкаю! — к делу это отношения не имеет, согласна. Так вот, еду я, значит, с утреца пораньше. Спешу, трепещу… Как там меня грозный муж встретит?! А тут этот гаишник палочкой машет. Мне в то утро, честное слово, не до галантных бесед с ним, но и он, смотрю, без обычных своих ухмылочек. Остановилась я, а он даже не поздоровался, если память мне не изменяет, а заявил сразу же: «Тут у вас ночью преступление совершено. Зятя академика кто-то зверски зарубил в доме тещи. Так вот, есть подозрение, что это дело рук сбежавшего из мест заключения его сынка, внука, стало быть, покойного академика. Преступник еще не задержан, ведутся мероприятия, но я вам пока рекомендую воздержаться от поездок в одиночестве, а тем более — прогулок». Сказал, козырнул, как посторонней, и тут же в другую сторону отвернулся. Я толком еще ничего не поняла: какой зять, какого академика? Но только вижу, в будке у моего поклонника какие-то люди в штатском мельтешат, и вместо одного его мотоцикла — целых две «Волги»: одна черная, одна милицейская, канареечная. Ну я и поспешила убраться от греха подальше…

— И никому ничего не сказала?

— А ты вспомни, дорогой, как ты меня в то утро встретил? Тут не то что про гаишника какого-то — имя свое и то позабудешь! Но это опять же к делу не относится.

— Да, история…

— А ты ничего не сочиняешь, Лида?

— А какой мне резон сочинительством заниматься? Я к этохгу делу в отличие от некоторые никакого отношения не имею. Да и проверить мои слова не так уж трудно будет, я думаю, если вас эта история так уж захватила.

— Да, действительно, уточнить это не составит большого труда.

— Так что же выходит: Роберт сбежал из тюрьмы, заманил отца на дачу, убил его там, и… что? Его так и не поймали?

— Почему — не поймали? Может, и поймали.

— Но об этом никому не известно.

— А в те времена отчеты о делах такого рода печатать было не принято. Академик-то ваш был, между прочим, из этих самых… засекреченных. Так что взяли тихо, посадили тихо, на том и успокоились.

— Ну что значит — тихо? Все же не тридцать седьмой год был, семьдесят девятый… Следствие наверняка было, потом — суд. Почему же никого из нас не потащили в свидетели?

— А чему свидетелем ты мог быть? Ты что, видел, как это все происходило? Или этого самого Роберта близким другом был? Или вообще другом семьи?

— Нет, но Софью Аркадьевну-то наверняка вызывали и допрашивали.

— Ее-то, конечно, наверняка. Только вот кто из вас помнит, когда она после всей этой истории снова дома объявилась?

— Да, очень не скоро. Месяца через полтора, а то и больше. И уже как бы не в себе. То есть истории всем рассказывала одну чуднее другой, и каждый раз — новые.

— Вера, а ты или мама твоя не проведывали ее в это время? Пока она здесь отсутствовала, я имею в виду?

— Мама сначала звонила на городскую квартиру, там отвечала какая-то их дальняя родственница. Говорила, что Софья Андреевна в больнице, но почему-то умолчала в какой. Мама тогда специально поехала в город, к ним домой, чтобы понять, что происходит. Но дверь никто не открыл, а соседка сказала, что в квартире тоже была милиция, что-то искали, и потом какие-то люди в штатском находились постоянно, вроде бы дежурили, дожидались кого-то.

— Ну! Что я говорила! Это была самая настоящая засада: они ловили вашего замечательного эстета — Роберта.

— И что же, Вера, про Софью Аркадьевну соседка тоже ничего не знала?

— Практически ничего, она тоже слыхала от кого-то, что ее увезли в больницу.

— И на этом твоя мама успокоилась? На нее не похоже…

— Нет, мама не успокоилась, ты прав, это не в ее духе. Она стала звонить в милицию, по-моему, на Петровку, 38… И там ей, правда, не сразу, но все же объяснили, что у Софьи Аркадьевны не в порядке психика и ее поместили в институт имени Сербского. Мама и туда дозвонилась. Там подтвердили, что такая больная у них находится, но посетить ее до поры нельзя. Тогда мама стала писать в Минздрав, в ЦК, в газету «Правда» и еще куда-то… Меня она в подробности не посвящала. Но кончилось тем, что ей вдруг позвонили, вроде бы снова с Петровки, попросили приехать, и она пробыла там целый день. А когда вернулась, на ней лица не было. Толком ничего нам с бабушкой она рассказывать не стала. Сказала только, что видела Софью Аркадьевну и что состояние ее самое плачевное. Вроде бы она маму даже не узнала. Однако врачи обещали, несмотря на возраст, поставить ее на ноги. И действительно, через три (а не полтора! — как вам показалось) месяца Софья Аркадьевна вернулась. Но в каком она вернулась состоянии, все уже знают.

— Да-а, Вера, умеешь ты хранить тайны…

— Это чужая тайна… И потом, никто из вас никогда прежде этой историей особо не интересовался.

— Но все же, знаешь ли, если бы мы могли предположить такое…

— Вам было проще предположить, что я лгу.

— Ладно. Ты не лгала. Ты вообще никогда не лгала, ни разу в жизни… Так, Лида?

— Нет, конечно. Не так. Не надо меня провоцировать. Правду я говорю далеко не всегда, но, как выясняется, этот гpex водится не только за иной… Но в данном случае врать не было никакого резона. Мне-то эти гектары, к сожалению, ни при каком раскладе не наследовать…