Марина Юденич – Стремление убивать (страница 12)

И прохладная ночная мгла, пронизанная сыростью и седыми клубами тумана, еще более сгустилась.

В комнате стало совсем темно.

АНДРЕЙ

Подача была красивой.

Мячик просвистел в воздухе, стремительно врезался в мягкое, пружинистое покрытие корта и упруго отлетел далеко в сторону, за пределы площадки.

Партнер не пытался дотянуться до мяча. Слишком уж отточенным и сильным был удар.

Андрей не спеша достал из глубокого кармана свободных шорт другой мячик. Готовясь ко второй подаче, на некоторое время застыл в картинной позе: рука с ракеткой занесена для сокрушительного удара. Пальцы другой едва касаются мяча, готовые точным броском метнуть его на лопасть ракетки.

Исход игры в принципе был предрешен еще до ее начала.

В отличие от большинства чиновников высокого ранга, схватившихся за теннисные ракетки, когда большой теннис был едва ли не официально объявлен державным видом спорта, Андрей увлекся игрой в молодости.

Справедливости ради все же следует отметить, что, помимо желания овладеть искусством красивой грациозной игры спортивных аристократов и молодящихся миллионеров, у него имелись еще и соответствующие возможности.

Первая волна теннисного бума накрыла советскую империю в начале восьмидесятых, когда железный занавес уже сильно напоминал истлевшую занавеску. Никто более не боялся демонстрировать буржуазные замашки и приверженность чуждому образу жизни.

Не те уже были времена.

Тогда и стало признаком хорошего тона воскресным утром выйти из подъезда с яркой спортивной сумкой, небрежно переброшенной через плечо. Из сумки при этом должна была демонстративно выглядывать ручка теннисной ракетки. До настоящих теннисных сумок и дорогих чехлов от «Louis Vuitton», понятное дело, было еще далеко.

Но и тогда модная игра была доступна лишь избранным.

Кортов в Советском Союзе было катастрофически мало. На них продавали абонементы. Приобрести их могли те же люди, которые приобретали колбасу сервелат, финскую мебель и автомобили «ВАЗ-2106».

То есть избранные.

Андрей Сазонов в ту пору уже принадлежал к их числу, находясь, правда, на самой низшей ступени номенклатурной лестницы, но и этого было достаточно.

В 1988 году ему исполнилось двадцать пять лет, и в этот момент жизнь его совершенно неожиданно и кардинально изменилась, совершив головокружительный поворот, из числа тех, которые могут виртуозно исполнить только прославленные мастера «Формулы-1». И те — не всякий раз.

До той поры сын скромных советских инженеров, пошедший по стопам родителей, выпускник не слишком престижного Московского института связи, жил так же, как тысячи сверстников, принадлежащих к многочисленной когорте научно-технической интеллигенции.

Окончив институт, он без особого энтузиазма переместился из учебной аудитории в научную лабораторию заштатного столичного НИИ и примостился там, выполняя работу, смысл которой был малопонятен, но исполнение нисколько не обременяло, что было само по себе неплохо. Амбициозные намерения сделать научную карьеру, став кандидатом, а потом и доктором наук, рассеялись бесследно. Кандидатские диссертации в их лаборатории со скрипом защищали лысеющие со-рокалетнис мужчины, совершая таким образом самый значительный скачок в своей карьере — из старших инженеров в младшие научные сотрудники. Следующая ступень — из кандидатов в доктора и, стало быть, из младших в старшие научные сотрудники или начальники секторов — давалась избранным и по достижении весьма преклонного возраста. Двадцатитрехлетний младший инженер мог в этой связи не беспокоиться, довольствуясь маленькими радостями, которые обеспечивало его положение, и прежде всего возможностью откровенно бить баклуши, коротая рабочий день за игрой в настольный теннис, праздным трепом в курилке и разгадыванием кроссвордов.

Конечно же, это было скучно, и более от скуки, чем в силу сколь-нибудь серьезного чувства, через год после окончания института он женился на девушке из смежной лаборатории, милой, улыбчивой, аккуратной, но какой-то совершенно пресной, словно всю ее долго-долго кипятили в отбеливателе и слегка с этим переусердствовали. Впрочем, она любила его по-настоящему, как умела, тихо и преданно, и тоже дарила маленькие радости, сродни игре в теннис и разгадыванию кроссвордов.

После свадьбы они поселились в квартире его родителей, заняв комнату, ранее принадлежавшую ему безраздельно, и жизнь потекла совсем уж тихо и размеренно, не предвещая в будущем ничего, что заставило бы сердце сбиться с ритма, а голову — закружиться в горячем бреду восторга или ужаса.

Все в этой жизни легко прогнозировалось: рождение детей, получение отдельной квартиры, покупка мебели, автомобиля, дачи…

И то, как станут проводить они отпуск.

И то даже, когда он, возможно, начнет ей изменять, трусовато, с оглядкой, не питая к любовницам никаких особых чувств, как не питал он их к жене, даже после первой совместной ночи.

Осознание этого иногда ввергало Андрея в состояние самой черной меланхолии, но еще более удручающе действовало на него созерцание чужой успешной жизни, независимо от того, где он эту жизнь наблюдал: в реальном мире или на экране телевизора.

Речь шла, разумеется, не о карьерных подвижках лысеющих сорокалетних коллег. Несносными казались Андрею только яркие успехи сверстников, которые, по его разумению, были ничуть не более достойными триумфа, чем он, а в чем-то, возможно, ему уступали. К примеру, создавая его, природа не поскупилась на внешние данные: он был высок, хорошо сложен, русые волосы отливали спелым золотом, холодные глаза поражали яркой синевой на смуглом волевом лице. Было в его. внешности что-то от викинга, сурового и гордого, овеянного всеми морскими ветрами, обожженного солнцем и закаленного в долгих странствиях и тяжких сражениях.

Что же касаемо чужих успехов, то неожиданно вывести его из себя могли и славословия в адрес именитого спортсмена, и самоуверенный монолог популярного актера, и роскошное авто, принадлежащее откормленному бармену, и назидательная речь комсомольского активиста.

Люди, на разных поприщах и самыми разными способами достигшие явного превосходства, своим появлением будили дремлющие в нем амбиции. Проснувшись, те немедленно жадно разевали голодные клювы, как уродливые птенцы, требующие корма, и, не получив его, начинали злобно клевать нежную плоть души, нанося глубокие, болезненные раны. На большее их не хватало: инерция и лень двадцать с лишним лет цепко держали Андрея в рыхлых лапах. Всякая попытка разорвать унылый круг бытия неизменно и скоро захлебывалась в вязкой тине обыденности.

И оставалась только бессильная злоба на тех, кто сумел вырваться из трясины.

Так продолжалось до той поры, когда Андрею исполнилось двадцать пять лет, а на двадцать шестом году произошло событие, не слишком значительное на первый взгляд и имевшее поначалу все основания обернуться скорее мелкой неприятностью, нежели крупным везением.

Отчетно-выборную конференцию комсомольской организации института, членом которой — опять же! — в силу инерции, а уж никак не по идеологическим соображениям или питая карьерные надежды Андрей состоял, неожиданно почтила своим присутствием первый секретарь районного комитета комсомола. Она оказалась довольно высокой, стройной девицей без возраста, облаченной в строгий темный костюм и туфли на высоком каблуке, делавшие номенклатурную даму неожиданно женственной и даже привлекательной.

Андрей нечаянно столкнулся с ней в узком коридоре, когда, традиционно опаздывая, спешил занять место в переполненном конференц-зале. Он не заметил плотной группы комсомольских активистов, в окружении которых секретарь следовала в зал, и только налетев с разбегу на чье-то тело, оказавшееся одновременно с ним в дверном проеме, остановился.

Прямо напротив его лица, так близко, что он кожей чувствовал чужое дыхание, оказалось незнакомое женское лицо.

Ничего, кроме безмерной досады, лицо это не выражало.

Одновременно он остро ощутил прикосновение ее тела, упругого и гибкого, уловил слегка пряный запах духов и сладковатый аромат помады, неуловимо поблескивающей на влажных губах.

— Черт побери! — произнесла женщина низким, хрипловатым голосом, резко отпрянула, отчего немедленно потеряла равновесие и пошатнулась на своих высоких тонких каблуках. Андрей вынужден был подхватить ее за локти, чтобы уберечь от падения, и почти насильно привлечь к себе, снова, но уже гораздо острее ощутив дразнящий аромат. Объятие длилось всего несколько секунд.

— Простите… — пробормотал Андрей, разжимая руки и чувствуя, как сзади напирают комсомольцы.

— Да ладно… — не очень уверенно отозвалась незнакомка, и их тут же разделила стена разъяренных активистов, вполне оправившихся от неожиданности и готовых растерзать нахала.

Потом он увидел ее уже в президиуме конференции.

Невозмутимая и неприступная в своем строгом костюме, с алым значком, полыхающим на лацкане, она слушала бойкий доклад институтского секретаря с отстраненным вниманием, сцепив тонкие пальцы на уровне глаз и глядя прямо перед собой.

Комсомольский лидер, развязный, самоуверенный парень, известный тем, что не пропускает ни одной новой юбки, мелькнувшей в сумрачных институтских коридорах, всегда раздражал Андрея уже самим фактом своего существования в этом мире. Теперь же, откровенно красуясь на трибуне и завираясь до неприличия, он был совершенно невыносим.