Марина Юденич – Стремление убивать (страница 11)

И все это было как-то очень в пэру и к месту: и зыбкий густой полумрак, и трепетная дрожь пламени, и непроглядная темень за окнами, которая сочилась все более ощутимой сыростью и дышала запахами ночного сада — свежей землей и мокрой зеленью. Все складывалось в картину, гармонично обрамляющую странный, обрывочный ночной разговор, такой же зыбкий и неуловимый, как сизый речной туман, поселившийся в саду.

— Ты напрасно сердишься, Олежка, — отозвалась та, которую он окрестил Смиренной. На самом же деле ее звали Верой, и это имя удачно соответствовало образу, который мысленно нарисовал он, различая в полумраке только контуры тонкой женской фигуры в глубоком кресле возле окна. — Я говорю о нем так только потому, что его больше нет. А о покойниках дурно говорить, как ты знаешь, не принято. И нет никакой «толстовщины», потому что в отличие от Льва Николаевича я считаю, что зло должно быть наказуемо. И речь идет как раз о справедливой каре.

— И вот, кстати, кто же ухлопал этого мерзавца, не старушка же, которой в то время было уже за семьдесят? — из своего дальнего угла подала голос Лида.

У нее явно была своя готовая версия.

И судя по всему, ничего, кроме фактов, брать в расчет она была не приучена. А любые сомнения вопреки принципам правосудия трактовала как косвенные доказательства вины подозреваемого.

Человека по имени Роберт, которого, похоже, толком никто и не помнил. Потому что много лет назад он сбежал за тридевять земель, подальше от назревающей семейной трагедии.

— А тебе, разумеется, это известно? — Тот, чье имя еще ни разу не было названо и потому он по-прежнему называл его «первым соседом», снова не сдержался. Лида выводила его из себя одним только фактом своего присутствия.

— Доподлинно, разумеется, не известно, можешь не иронизировать. Но думаю, что мок догадки не так уж далеки от действительности.

— И о чем же ты догадалась?

— Отца убил Роберт. Потому и бабка рассказывает все эти дикие истории про призрак Лены, который бродит по дому. Призраки, если они и существуют, в чем лично я сильно сомневаюсь, убивать живых людей не способны, да еще таким диким образом. У него на теле, если помните, обнаружили потом четырнадцать страшных ран. Это какой же силы должен бил быть призрак, чтобы здоровенного мужика зарубить, как рождественского поросенка.

— Рождественские бывают гуси. И их не рубят, а режут, — неожиданно подал голос хозяин дома, и уже одной этой реплики было достаточно, чтобы понять: он тоже не жалует Лиду. Впрочем, похоже было, что никто в компании не испытывает к ней симпатии.

«Зачем тогда позвали?» — без особого, впрочем, любопытства подумал он.

Характер взаимоотношений, царивших внутри компании, с которой ему довелось нежданно-негаданно коротать вечер, занимал его все меньше.

Но все больше увлекала странная история.

— Хорошо, как рождественского гуся, хотя больше он был похож на поросенка.

— Тогда уж на свинью, вернее — на кабана.

— Ну пожалуйста, не надо. Он ведь теперь тоже покойник.

— И надеюсь, жарится в аду. Причем на самой раскаленной сковородке. Однако, Лида, все же объясни: с чего это ты пришла к такому выводу?

— Господи, да ведь он лежит на поверхности. Этот вопрос задают, по-моему, во всех детективах: кому это выгодно?

— Ну нет, если Роберт и сделал это, хотя я не могу себе представить его с топором, наносящим удары родному отцу… Но все же если ты права и это сделал он, то никак не из выгоды, то есть, я имею в виду, не из-за наследства.

Вера отвечала по-прежнему тихо и ровно, но теперь в голосе ее отчетливо сквозила задумчивость. Она размышляла и приглашала поразмышлять других. Лида же искала полемики, спора:

— Хорошо, не из-за наследства. Хотя, чтоб ты знала, вся их земля сейчас стоит около четырех миллионов. Долларов, разумеется. Но ты у нас святая, тебе такие категории непонятны. Хорошо, не за наследство. За мать. Это, по-твоему, тоже невозможно?

— Это — возможно. Но мы только что говорили, что убит этот человек — видишь, Олег, я больше не называю его по имени-отчеству — был кем-то очень сильным. Он ведь тоже был крепким мужчиной и спортивным. Очень следил за своим здоровьем: летом — теннис, зимой — лыжи, каждый день — пробежка через весь поселок.

— Помню, помню, выползаю я как-то часов эдак в семь или около того. Утра, разумеется. И разумеется, ночь проведена не в тихой благостной беседе. Словом, факты, что называется, на лице, и все прочие мысли из головы вытесняет одна-единственная: где разжиться несколькими бутылками пива? В общем, я решил, собрав волю в кулак, дойти то ли до вас, Олег, то ли — до Прокофьевых, думал, если нет пива, то хоть бутылка коньяка найдется во спасение красы и гордости советской сцены. Нас тут было человек пять-шесть, и все, как один, — начинающие гении. Словом, тащусь, еле передвигая ноги, и тут навстречу мне — он. Легкой трусцой, румяный, как младенец, поджарый, как английский лорд. Остановился. Я промямлил что-то невнятное, отдаленно напоминающее приветствие, язык, откровенно говоря, ворочался с трудом. Он, конечно, все понял. Смерил меня взглядом, полным презрения, и веско так, внушительно изрек: «На что вы жизнь размениваете, молодой человек? Вы же сыну моему ровесник, а взгляните на себя в зеркало, когда доковыляете до дома, у вас на лице отражение всех пороков человеческих. Жаль. Я полагал, у вас есть буцущее». Изрек — и дальше легкой рысью.

— И ты не съездил ему по роже? Или по крайней мере не послал куда следовало?

— Нет. Не смог. Сил у меня тогда не было совсем, ты же представь мое состояние! Я был почти что труп. И мне надо было достать пива. Остальное тогда не имело никакого значения. Это потом, когда я разжился-таки бутылкой водки и мы нашли в себе силы влить в горло по первой рюмке, самолюбие наконец проснулось. Мы решили немедленно бежать за этой сволочью и бить его всем гуртом, включая присутствующих меж нами дам. Но потом выпили по второй… И сами понимаете, началось… Тогда ведь гуляли не сутками. Неделями. И ничего… Молодые были.

— Очень показательная история, он был именно из тех мерзавцев — прости, Вера, но я привык называть вещи своими именами! — которые более всего на свете любят рассуждать о нравственности. Так все же, Лида, кроме мотива, что еще, по-твоему, указывает на Роберта?

— Я уже говорила, но вы никогда меня не слушаете. Поведение старухи. Очевидно, что она все видела и, может быть, даже помогала внуку. Софья Аркадьевна, божий одуванчик, которой опасаться было, понятное дело, нечего — ее-то точно никому в голову не пришло заподозрить, она и топор в руках не удержала бы, не то что рубить здорового мужика… Так вот, ей бы заявить, что спала, ничего не слышала, никого не видела, и вопросов бы не возникло. Так нет, она придумывает целый триллер. И рассказывает историю про призрак Лены, которая, дескать, после смерти покарала проклятого изменщика.

— Ну ты не передергивай. Софья Аркадьевна вовсе не утверждала, что его убила именно Лена. Она говорила, я это помню точно, что услышала ночью шум внизу, на первом этаже. Испугалась. Некоторое время боялась встать и посмотреть, что происходит. А там происходило что-то ужасное: до нее доносились крики, глухие удары, что-то падало. Потом все вроде бы стихло. И она собралась с духом, встала и пошла вниз. Само собой, бежать не могла просто физически, а от страха, думаю, ноги и вовсе одеревенели. Так что времени, пока добрела до лестницы, прошло достаточно. Но когда наконец добралась до первого этажа, еще с лестницы увидела страшное… Пол в гостиной был залит кровью, окно распахнуто, и, когда занавеску вдруг отбросило ветром, ей показалось, будто бы из темноты смотрит на нее покойная дочь. И вроде бы в руках у нее окровавленный топор и руки тоже все в крови. Окровавленный палец она приложила к губам, дескать, «Молчи!». И исчезла. Вот что рассказывала Софья Аркадьевна, почти дословно. Но всем вам хорошо известно, что еще задолго до убийства ей постоянно мерещилась Лена: то в саду, то в доме. Она всем подряд рассказывала про явления дочери, но все понимали, что несчастная женщина повредилась рассудком, и делали вид, что верят, и даже расспрашивали, что и как происходило.

— Не все, — неожиданно тихо отозвалась Вера.

— Что ты имеешь в виду?

— Не все считали Софью Аркадьевну сумасшедшей. Я никогда так не думала.

— То есть ты веришь, что призрак Лены по сей день разгуливает в окрестностях?

— Я не верю. Я знаю.

— Вера, всему есть передел… мы все уважаем твои религиозные чувства… неприятие материализма… и прочее, но такие утверждения, знаешь… по-моему, просто безответственны… Извини, конечно.

— Тебе не за что просить у меня прощения, потому что на твоем месте я рассуждала бы так же. Но поверь, я не настолько оторвана от реального мира, чтобы утверждать подобное, не имея веских причин.

— Господи! И какие же у тебя такие веские причины нести свой мистический бред, скажи на милость? — не выдержала в своем углу Лида.

Но смиренная Вера не возмутилась. И голос ее звучал по-прежнему, напоминая тихий шелест опавшей листвы в том самом запущенном саду, где вершились страшные дела.

— Очень простые. Я тоже видела Лену.

Еле слышно прозвучали эти слова.

Но даже догорающий огонь в камине повергли они в шок: неожиданно ярко полыхнув напоследок, он угас насовсем.