Марина Юденич – Доля ангелов (страница 9)

— Он бы не приказал.

— Ладно, идем в другое место.

Другое место отыскалось неподалеку от «мавзолея» — мы выбрали его, пройдя немного пешком по узкой, запруженной людьми и машинами Никитской.

Охрана — трое одинаковых мальчиков — аккуратно следовала на некотором отдалении, в точности исполняя указание.

Покидая офис, я — снова! — вспомнила нужную фразу и произнесла ее так естественно, будто отдавала приказ ежедневно.

«В режиме наружного наблюдения», — сказала я. Небрежно, на ходу, как делал это Антон.

Птица вздрогнул и оглянулся в изумлении.

Даже легкое подозрение проскользнуло в этом взгляде и мимолетный испуг.

Что ж, если Антон Васильевич в самом деле решил с того света руководить своей охраной, избрав сенситивом меня, — пусть.

Я не против.

В конце концов его молодцы теперь стерегут вроде бы мою жизнь.

Пусть руководит.

У входа в кафе, большие витрины которого задуманы так, что всякому на улице виден каждый внутри, охрана отстала, органично растворилась в людской массе.

Куда мы денемся в этом аквариуме?

Мы, впрочем, не думаем никуда деваться — столик выбираем у окна.

Казалось, что сидим на улице и суетливая толпа протекает мимо, чудом не задевая локтями, коленками, сумками, портфелями.

Здесь неожиданно вкусно кормят, хотя без изысков.

И красное домашнее вино простое, дешевое. Но приятное на вкус.

Я спросила вина, Птаха — пива.

Настало время поговорить откровенно о делах серьезных.

Но прежде все же интересуюсь:

— Почему ты считаешь, что Антон не расстался бы со своими игрушками: прослушкой, наружкой и прочими «ушками»?

— Именно потому, что это были любимые, а последнее время — так просто единственные игрушки. Дела наши скорбные, полагаю, в общем и целом тебе известны. Собственно, последние месяц-два не было дел — тишь, как в глухом лесу. Все попрятались по норам, мелко дрожали хвостиками — ждали конца. И Антон ждал. Не такого, конечно, который вышел в итоге. Однако — страшного. А чтобы не так страшно было ждать, играл в солдатиков. Вернее, в шпионов. Впрочем, слабость к секретным службам у него наблюдалась всегда. Ты же помнишь: пароли, кодовые слова, спутниковые телефоны вместо мобильных. Туча охраны… Внутреннее наблюдение, наружное наблюдение, наблюдение за наблюдающими.

— Он с детства любил шпионские фильмы.

— Понятно. Не он один. Повзрослели мальчики, появилась возможность — стали играть в шпионов по-настоящему. До поры, однако, все было в пределах допустимого. А уж когда посыпалось основательно — игра превратилась в манию. Впрочем, допускаю: он действительно боялся за свою жизнь. Слишком уж много образовалось недоброжелателей. А доброжелателей, напротив, не осталось ни одного. Я имею в виду — заступников в высших сферах. Знаешь, я долго думал о причине нашего краха. В итоге решил, что самая большая ошибка Антона заключалась именно в том, что главную и единственную ставку в любой игре он делал на высоких покровителей.

— Не он один.

— Верно. Но он возвел эту технологию в абсолют. Работал без лонжи, как говорят цирковые. И к тому же использовал возможности не только во благо. Отнюдь. Главную мощь бросал на войну.

— Он называл это «дружить против».

— Умница. Потому, когда ряды покровителей поредели, а потом вовсе распались, Антон Васильевич оказался у разбитого корыта, за спиной осталась отнюдь не вредная старуха. Прости, не о тебе, разумеется, речь, образно говорю. За спиной оказался легион с копьями да пиками. И намерениями, как ты понимаешь, самыми недружественными.

— Так, может, шпионские страсти разыгрались отнюдь не на почве маниакально-депрессивного синдрома?

— Разумеется. Хотя синдром тоже присутствовал.

— Вне всякого сомнения. И тем не менее ты полагаешь… он действительно погиб случайно?

— Абсолютно уверен. Я ведь примчался туда одним из первых, полицейское расследование проходило, можно сказать, на моих глазах. И все было серьезно, по-взрослому. Не Россия-матушка. А ты что же? Неужели сомневаешься?

— Нет. Но прокурорские зачем-то снова хотят меня видеть.

— Формальности. Там ведь остались какие-то его вещи — сиречь имущество. Мелочь. Но по закону они обязаны передать тебе, как единственной наследнице, все до последнего цента. Или — гульдена.

— Да, пожалуй. Я думала о том же.

— А кто, позволь спросить, рассудил иначе?

— Да никто, собственно. Ваш главный охранник как-то вертит носом.

— Гена? Дурачок. Все еще надеется сохранить позиции, штаты, деньги.

— Каким образом, интересно?

— А закошмарить тебя, допустим. Внушить для начала, что смерть Антона не была случайной, или по меньшей мере зародить в душе сомнения. На следующем этапе речь пойдет уже о твоей безопасности.

— Исключается.

— Почему? Ты ведь задумалась, я вижу.

— Задумалась я или нет, кошмарить меня бесполезно. Об этом, собственно, хочу поговорить. Так вот. Решение принято. На мой взгляд, единственно возможное, но даже если это не так — я вряд ли его изменю.

— Что за решение?

— Простое, как истина. Отдать. Всё, всем. Каждый кредитор должен быть удовлетворен если не полностью, то максимально возможно. Для этого — продать все, что осталось, не торгуясь, не дожидаясь лучших времен. Всё! Ты меня понимаешь? Недвижимость, машины, технику, заводы, газеты, пароходы, лицензии, технологии, брэнды. Если понадобится — дом. Тот, в котором сейчас живу. Машину, на которой я езжу. И кстати, они, кредиторы, враги — легион, по твоему определению — должны это знать. А точнее — верить. Я действительно готова отдать все, включая собственные цацки. И тряпки продать с аукциона, чтобы покрыть долги Антона. Не хватит — извиняйте! На панель не пойду. Да если и пойду, много не заработаю. Старовата для этого ремесла. Остальное — в полном их распоряжении. Такое решение. Что скажешь?

— Скажу — молодец. Единственно правильное решение. Единственно.

— Ну слава Богу! Нашелся единомышленник. В таком случае скажи мне вот что…

— Сойдется ли «дебет с кредетом»?

— И если не сойдется, то в каком приблизительно соотношении?

— Сойдется, и даже профит будет положительным. Правда, мизерным. Дом по крайней мере и машину, не говоря уже о цацках и тряпках, можешь оставить в покое. Остальное — займет время. То, которого, кстати, фатально не хватало Антону. Но если ты действительно намерена вот так прямо, как мне сейчас, заявить свою позицию публично и вдобавок принести извинения — полагаю, народ подождет. К тому же твоя личность ни у кого не вызывает остракизма. В этом смысле, отодвигая тебя от дел, Антон Васильевич, сам того не ведая, оказал услугу. Неоценимую. Тебя никто не возненавидел, как его. Скорее — напротив. Давние партнеры, те, которые еще помнят тебя в деле, — сочувствуют. Словом, приятно тебе это или нет, в глазах общественного мнения ты — жертва. И значит, по одну сторону баррикад с теми, кого так или иначе задел Антон. С легионом. Стало быть, пойдут навстречу. Будут ждать. Других проблем не вижу.

Полное, добродушное лицо Птицы излучает уверенность и покой.

Светлые, немного навыкате глаза в обрамлении пушистых белесых ресниц смотрят на меня ласково, с одобрением и прежней братской любовью.

Похоже, он искренне рад тому, что услышал, с души свалился непосильный груз.

И воспарившая Птаха с высоты своего полета действительно не видит более серьезных, неразрешимых проблем, только что застилавших небо.

Глядя на мир его спокойными, чуть насмешливыми глазами — я тоже не вижу ни облачка.

Вокруг — сплошная прозрачная и бесконечная синь.

И даже луч надежды забрезжил на горизонте.

Слабый, но тем не менее различимый.

— Послушай, — говорю я, не слишком, впрочем, обольщаясь. — А копи? Те, африканские… Помнишь?

Секунду он искренне пытается сообразить, о чем речь.

Потом, осознав суть вопроса, смотрит на меня с жалостью. И некоторым даже разочарованием.

Дескать, совсем нормальной показалась старушка поначалу, вменяемой, не лишенной прагматизма.

И вдруг на тебе.

Такое.