Марина Юденич – Доля ангелов (страница 8)
Истоки странного обыкновения демонстрировать посетителю собственный зад заключались, разумеется, в стремлении ошарашить визитера, заставить немедленно, не успев собраться с мыслями, выбрать линию поведения в неординарной, откровенно провокационной ситуации.
Очевидная, но отнюдь не единственная причина.
Другая, надо думать, открыта была только Антону.
И мне.
Убеждена, знаю наверняка и, стало быть, не могу ошибаться: он, как и я, не терпел чужого присутствия за спиной.
Негромкие шаги, будто сама судьба — или смерть? — стараясь до поры не привлекать внимания, готовится нанести удар, наверняка всякий раз тревожили и страшили Антона.
Замирало в испуге сердце, холодный ветерок ужаса, просочившись из-за спины, свободно гулял в груди.
Однако ж стоически не менял позы.
Напряженно прислушиваясь к шорохам, переступал через себя, ломал через колено трусливую душу, учился побеждать собственные страхи, доказывал себе, что это возможно.
Ну а я что же?
Мне-то к чему трепетать в ожидании?
Оборачиваюсь резко, чуть более поспешно, чем следовало бы.
Человек, идущий к столу, вздрагивает и замирает на месте.
Некоторое время мы внимательно разглядываем друг друга.
Совсем недолго — каких-нибудь пару секунд.
А после — каждый про себя — облегченно вздыхаем.
«Это она», — думает Юра, имея в виду гораздо большее, чем просто констатацию факта: за столом — та самая женщина, которую он предполагал здесь увидеть.
«Это он», — мысленно признаю я с некоторой даже радостью. И это означает, что главный юрист компании, вернее, руководитель правового департамента, Юрий Львович Птица, остался, похоже, прежним — или почти прежним — Юркой Птицей или Птахой, каким был в начале пути.
Простите уж за банальность.
Когда-то, не слишком давно, но, разумеется, и не вчера — лет пятнадцать назад — мы вместе начинали дело. Ощущение было именно такое: отправляемся в дорогу и настроение — вполне чемоданное.
Хотя, разумеется, никто никуда не ехал.
Сидели на месте, в двух маленьких, тесноватых комнатах — первом офисе, который, к слову, называли именно офисом. И никак иначе.
Позже — когда появились особняки с колоннами, плазы, отлитые из зеркального стекла, — стали говорить: контора, лавка.
Теперь — вышло так — не осталось никого из тех, кто ютился в тех комнатушках.
Отряд рассыпался на марше, и кто-то был уже в мире ином.
Кто-то осел много ниже.
Кто-то барражировал в соседних водах, не желая ни о чем вспоминать.
Кто-то, возможно, по-прежнему был рядом, но изменился до неузнаваемости и легко сходил за чужого.
И только Юрка Птаха — почти не изменившийся — стоял в двух шагах от меня и, похоже, думал о том же.
Я легко преодолеваю эти шаги.
И вот уже крепкие, слегка оплывшие руки — Птаха, впрочем, всегда был грузноват — подхватывают меня и вроде бы искренне прижимают к широкой, мягкой груди.
И мне хорошо, спокойно на этой груди, вдыхать слабый запах незнакомого парфюма, табака, кофе, еще чего-то неуловимого, чему не знаю названия, а вместе — запах чужого мужчины.
Впервые я мимолетом думаю об этом — о запахе чужого мужчины, чужом мужчине, в частности Птахе, и чужих мужчинах вообще.
Впервые — спустя день после похорон Антона и двадцать два года — со дня первой встречи с ним.
Забавно — нельзя сказать, что за эти годы мне не доводилось обнимать мужчин по разным поводам: здороваясь, поздравляя, шутя, наконец, — но ничего подобного ни разу не приходило на ум.
Выходит, так верна была Антону, несмотря на все?
Черта с два!
Я-то знаю, пусть не случилось формальных, физических измен с другими мужчинами.
Мысленно — сотни раз.
Как в ранней юности — придумывая все от начала до конца, до мельчайших деталей. Подолгу днями — вернее, ночами, — смакуя очередную фантазию.
Физической близости притом не хотелось ни с кем.
Антон, несмотря на все, не забывал о супружеском долге.
По мне, вспоминал о нем слишком часто.
Дружеское объятие с Птахой тем временем затянулось.
Я отстраняюсь, а у него в глазах мимолетный вопрос. Вполне может быть — показалось.
Но как бы там ни было — все равно.
Юрий Львович Птица — по определению — герой не моего романа.
— Ну, здравствуй!
— Здравствуй.
— На похоронах я… не предложил своего общества.
— И правильно сделал. Теперь поговорим спокойно.
— Мы будем вдвоем?
— Тебя это не устраивает?
— Напротив. Но в этом случае давай поищем другое место. Поуютнее, что ли… Ты меня понимаешь?
— Пойдем к тебе?
— Можно. Но там тоже…
— Стекло и кожа в белых стенах?
— Нет. Стекло, кожа, красное кресло и красные квадраты — только здесь. На вершине. Ниже — каждый высказывал свои пожелания, и сообразно с ними, так сказать… У меня, кажется, уютно и даже тесновато. Хочешь, пойдем взглянем…
— В другой раз. Сейчас — в другое место, где можно по душам…
— Не в этих стенах.
— Понятно. А если я распоряжусь убрать все «жучки»?
— «Закладки». Они называют это «закладками».
— Не суть. Прикажу — «закладки».
— Уберут, конечно. А ночью или в твое отсутствие нашпигуют другими.
— А если бы Антон приказал?