Марина Вуд – Измена. Предательство (не) прощается (страница 6)

— Номер не определён, — показывают цифры на экране. Внутри всё напрягается: от таких звонков обычно хороших новостей не ждёшь.

— Алло? — осторожно отвечаю я, надеясь, что это очередной банковский робот.

— Доброе утро, это из детского сада беспокоят, — говорит женский голос на том конце, слишком спокойный, чтобы быть предвестником чего-то хорошего. — Это относительно Марии.

— Доброе утро… Что-то случилось? — спрашиваю, ощущая спазм в животе.

— Я хотела поговорить о психологическом состоянии вашего ребенка, — сообщает воспитательница: — Наша психолог просит, чтобы вы с мужем пришли к нам.

— А что не так с Машей? Вроде бы, утром, я отвела вам обычного ребенка, — искренне не понимаю, что может быть не так.

— С Марией… в последнее время что-то странное происходит.

— А что именно происходит? — мой голос звучит чуть тише.

— Мария стала очень замкнутой, — объясняет она, будто понимая моё состояние и стараясь говорить как можно мягче. — Девочка почти не играет с другими детьми, часто сидит одна, смотрит в окно и, по словам её воспитательницы, периодически плачет, причём без видимой причины. У нас в саду есть детский психолог, который может помочь. Он порекомендовал пригласить родителей, чтобы обсудить её состояние и понять, что можно сделать.

Сердце сжимается.

— Хорошо, я подойду сегодня, — отвечаю я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — В какое время будет удобно?

— Чем раньше, тем лучше. Я сообщу психологу, что вы придёте. Постарайтесь освободить сегодня время для встречи. Мы на месте весь день.

Поблагодарив её отключаю вызов, и с минуту сижу неподвижно, пытаясь осознать услышанное. Маша… Она обычно такая открытая, дружелюбная девочка. Почему вдруг начала замыкаться в себе? И что значит этот беспричинный плач?

Мысли о работе мгновенно вылетают из головы, и остаётся только тоскливая тревога. Что могло случиться? Мы с Машей много разговариваем, она всегда делилась со мной своими детскими переживаниями. Или я что-то упустила?

И тут ко мне приходят мысли об Андрее. Ему, ведь, тоже надо сообщить, что нас вызывают в сад.

Я беру телефон и начинаю набирать сообщение Андрею, хотя мне совсем не хочется с ним общаться. Каждое наше общение заканчивается, если не скандалом, то уж точно холодными, отрывистыми фразами. И всё же — это наша дочь, и он должен знать, что с ней происходит.

"Привет! Позвонили из садика, попросили прийти, поговорить с психологом по поводу Маши. Её поведение изменилось, и они считают, что ей нужна поддержка. Можешь приехать?"

Я нажимаю «Отправить» и откладываю телефон. На душе скребут кошки. Конечно, я понимаю, что, возможно, всё это из-за нашего с Андреем расставания. Мы с ним ушли каждый в свою сторону, но Маша-то... Она всё видит и чувствует. Думаю, ей больно от того, что нас больше нет рядом друг с другом.

Через несколько минут Андрей отвечает: "Понял. Смогу быть ближе к одиннадцати".

Лаконично, сухо, как всегда. Но хотя бы согласился. От этого на душе чуть спокойнее.

Я смотрю на часы и понимаю, что пора собираться. Кулон Маши с её именем — маленькая цепочка, которую я купила ей пару лет назад, — лежит на столе, и я машинально беру его в руки. "Моя маленькая", — шепчу я, чувствуя, как подступают слёзы. Но я решаю, что сейчас не время раскисать. Ей нужна спокойная, уверенная мама, которая сможет её поддержать.

6

Настя

Кабинет психолога был обставлен довольно уютно: мягкие кресла, яркие игрушки в углу, лёгкий запах лаванды. От которого меня вновь начинает мутить. Но суть даже не в этом, а сама атмосфера совсем не кажется мне расслабляющей — слишком остро я ощущаю, что за этим уютом скрывается разговор, который вот-вот вскроет всё, о чём я боюсь даже думать.

Мы с Андреем сидим напротив психолога, держа дистанцию между собой. Андрей, как всегда, кажется непроницаемым. На его лице застыла та самая отстранённая маска, с которой он привык смотреть на мир.

— Давайте начнём с того, что я поделюсь некоторыми наблюдениями, — спокойно говорит женщина лет сорока, доставая блокнот. — Развод родителей — это, пожалуй, одно из самых болезненных переживаний для ребёнка. И в случае с Машей мы видим типичную реакцию: она отстраняется от сверстников, теряет интерес к играм и часто выглядит расстроенной или даже подавленной.

Я киваю, не в силах возразить, но внутри у меня начинает кровоточить огромная рана. Знала ли я, что наш развод оставит след? Конечно. Но я убеждала себя, что дети быстро приспосабливаются. Видимо, зря.

— Ребёнок всегда ощущает, что ему приходится выбирать между двумя любимыми людьми, — продолжает психолог. — Ей тяжело понять, почему вас больше нет вместе. И хотя, возможно, она не говорит об этом вслух, это ощущение становится её внутренней болью. Она может чувствовать вину, страх или даже неосознанную обиду на вас обоих.

Андрей напрягся, его взгляд становится жёстче. Я знаю, что внутри он тоже волнуется за Машу, как и я.

— Что же нам тогда делать? — не выдерживаю я, чувствуя, как подступает отчаяние. — Мы же не можем, сойтись обратно!

Психолог внимательно смотрит сначала на меня, затем на Андрея. Она как будто собирает слова, которые не ранят нас, но дойдут до самого сердца.

— Прежде всего, Маше важно видеть, что её родители, даже не будучи вместе, могут быть рядом ради неё. Дети подмечают всё, даже мельчайшие проявления. Поддержка и участие в её жизни с обеих сторон — ключевые факторы. Я рекомендую по возможности избегать конфликтов в её присутствии, а также давать понять, что разрыв — это не её вина.

Андрей вздыхает и, по-видимому, решает, что момент настал, говорит:

— Во-первых, она не знает, что мы разводимся. Моя жена, — бросает на меня взгляд, — моя бывшая жена решила, что ей пока лучше не знать правду. Поэтому Мария думает, что я в командировке.

— Я хотела, как лучше! — моё оправдание звучит слабо.

— Получилось только, как всегда, — Рявкает Андрей.

— Зато у тебя всё и всегда получается на высшем уровне! — срывает меня.

— Родители! — осаживает нас психолог. — Маше нужно больше внимания. Сейчас для неё важно, чтобы она чувствовала, что оба родителя доступны для неё, что в её жизни есть предсказуемость и безопасность. Это могут быть небольшие, но регулярные ритуалы, моменты, когда она ощущает, что может на вас обоих положиться. Вы можете взять за правило хотя бы иногда проводить совместное время с Машей, если это возможно, конечно.

Сказав это, она смотрит почем-то на меня.

— Согласитесь, что для ребёнка нет большей стабильности, чем осознание, что он всегда может рассчитывать на родителей. Даже если они больше не вместе. Вы готовы попробовать наладить это общение ради Маши?

Я киваю. Внутри всё ещё остается чувство вины, но её слова как-то помогают. Теперь у нас хотя бы есть направление, в котором двигаться.

Андрей кивает тоже, хотя на его лице остается тень сомнения.

— И еще, — добавляет она, — советую ребенку сказать правду.

Правду? Какую правду, что её папа больше не любит её маму и у неё скоро будет братик от чужой тёти?

На этом мы прощаемся. Выходим из кабинета, оставив за дверью запах лаванды и невысказанные эмоции, которые стали ещё более невыносимыми. На улице холодно, серое небо низко нависает, будто пытаясь придавить все наши тревоги ещё сильнее. Андрей идет рядом, молча, и я слышу его шаги, тяжёлые, как и наши с ним взаимоотношения.

Я не успеваю ничего сказать, как из-за угла детского сада раздаётся голос:

— Папа! Мама!

Маша, светясь от радости, несётся к нам, словно маленький вихрь. Она бросается к Андрею, обхватывая его руками и прижимаясь, как к чему-то бесконечно важному и родному. В её глазах сияет такое счастье, что я едва сдерживаюсь, чтобы не отвернуться. Это счастье — удар прямо в сердце.

— Папа, ты вернулся! — почти выкрикивает она, глядя на него с восторгом и облегчением. — Ты теперь снова с нами? Больше не поедешь в свою командировку?

Андрей коротко вздыхает, его губы дёргаются, но он не спешит отвечать. Я вижу, как он на мгновение закрывает глаза, будто в этот момент ему тоже больно.

— Машенька… — с трудом говорит он. — Я ненадолго тут, но… у меня есть несколько дней, чтобы побыть с тобой.

Но Маша, кажется, даже не слышит этой сдержанной правды. Она смеётся, прижимается к нему крепче и, видимо, не веря ни одному слову, строит в голове свою картину — такую, в которой родители снова вместе, где её мир цел, а её маленькое сердце полно радости.

Стоя рядом, я чувствую, как внутри всё разрывается от боли. Каждый её радостный взгляд, каждый вопрос, исполненный надежды, — это острые осколки, которые безжалостно режут по живому. Я вижу, что она ждёт от нас той самой сказочной правды, в которой её семья снова станет такой, как раньше.

—Хочешь, мы с мамой прямо сейчас заберем тебя и поедем домой? — спрашивает бывший муж, встречаясь со мной глазами.

Маша оживляется ещё больше, её лицо светится восторгом. Она кивает так энергично, что её волосы разлетаются в разные стороны.

— Да, да, хочу домой с вами! — радостно говорит она, снова обнимая Андрея. В её глазах не угасает надежда, что всё наконец станет, как раньше.

Я смотрю на Андрея, и пытаюсь убить его взглядом. Бывший смотрит на меня, и я вижу — он понимает, о чем я думаю. Его предложение — это всего лишь моментальная слабость. Но разве он не понимает, что такими словами даёт Маше ложную надежду?