Марина Тарасова – Умри вместо меня. Повести и рассказы (страница 2)

Скупай все по дешевке, целыми коллекциями, и кум английской королеве. Что ж мне не удивляться на мою мать, не восхищаться, ведь это ее особый дар, не дает сбоев, необходимость присутствия, осознанная необходимость, как сказал философ. Потом мы переехали в квартиру Х.И., теперь надстроенную мной, в урочище, в уёбище, с ампиром и купеческим модерном. Я уже не вздрагивал от постельного скрипа, в фатере четыре комнаты, но, ворочаясь ночами под мягкий шелест кондиционера, я, неблагодарный, измышлял, какую кармасутру они там выдают, запуливают в огромной усыпальнице, как она его интимно кличет, вскрикивает:

– Ну еще, еще! Давай, Харя! Шайбу! Как податливую глину тела месят руки скобаря.

– У тебя же имя грузчика, – весело хамил я, – а ты восемнадцатый век впариваешь!

– Запретил хвастаться моими рисунками перед клиентами, постоянными покупателями, а среди них попадались презанятные персонажи, тот же директор музея классика. Помню, я устроился с ватманом на золоченой банкетке (мне не позволялось на ней сидеть, но я плевал!), а он мечется по салону, причитает: надо ехать с экспозицией в Индию, а в фондах хищение, пропал окурок Алексея Максимыча, и что теперь делать!

– Да замените вы чинарик, делов-то, – склабился я, уже дымивший втихаря.

– Это же подлог! – закричал он, нехорошо розовея, словно ему угрожали топором.

Молодой продюсер, ослепляя белым костюмом, в январе, словно приехал не из Тулы, с гастролей, а с Ямайки, витийствовал, придирчиво рассматривая старинную миниатюрку:

– Моцарт кто? – попса. Вот Бетховен, послушаем Девятую симфонию, да его просто распирал тяжелый рокк! Никто тогда не понял, время не подошло.

Или потомственный колдун, изгонявший беса из черных пуделей.

– Банное у тебя имя, сандуновское, – доставал я отчима, а он, разве нечего было ответить четырнадцатилетнему балбесу? Но вот ведь, отмалчивался или обращал все в шутку, только раз сорвался, зашипел:

– Если бы ты был мне сын, я бы тебя долго бил, с утра до вечера, и с вечера до утра, душу вытряс!

Я прыснул:

– А что, слабо ремень вытащить? Или боишься, свалятся штаны? Х.И. был уже болен и знал про свою болезнь.

Студентом, бывало, я ненароком заглядывал к нему в кабинет, Хорек сидел, сгорбившись за ореховым столом с завитушками, подсчитывал по вечерам барыши, круглил доходы; с какой безысходной тоской взглядывал он на меня, понимая, что я неизбежно переживу его, а значит, получу дивиденды, бабки, ведь ни в первом, ни во втором браке Господь не наградил этого барыгу детьми, если детки могут быть наградой. Ваши капиталы немы, капитаны Немо! А когда образцовая жена, моя мать, упокоила его на Ваганькове и в ее жизни еще не появился Ренатыч, она, видно, маясь от безделья и больших денег, свалившихся на нее, загорелась бредовой идеей, так и не осуществленной, к счастью, издать книжонку (это в девяносто восьмом!), увековечить память моего отца и попросила меня помочь. Я вышел из себя, я скрывал, кем он был, не хотел, чтоб наши имена хоть как-то связывались.

– Ну хорошо, – надулась она, – найду какого-нибудь писателя голодного, их теперь немало развелось, поковыряется такое настрочит, почище Стивена Кинга будет.

И ведь не соображала, дуреха, что говорит.

Из скорлупки мобильника проклюнулся звоночек, меня приглашали на вернисаж. Я лежал навзничь в сугробе постели не в силах подняться и уже не пялился в окно, снегопад иссяк, оставив просыхающие крыши.

Между тем, дела мои шли совсем неплохо; завязав с Архитектурным, я только вначале работал в тандеме с кем-то, я быстро нащупал собственную нишу, золотую жилу – ландшафтный дизайн, и вышел напрямую к заказчикам. Мой отдельно взятый гонорар теперь составлял не пять, семь тысяч, а двадцать и тридцать, в отдельных случаях тянул на пятьдесят-семьдесят в твердой валюте, делаю все с размахом и, разумеется, не плачу налогов, ведь я не связываюсь с фирмами. Отчим, Х.И. не увидел меня «на белом коне», как старый дирижабль, он уже выпустил воздух. Сейчас в свои двадцать шесть, я могу выполнить «сад камней» любой сложности, соорудить водопад, да мало ли что, а ведь начал, неловко вспоминать, с садовых гномиков, незатейливых беседок. Бывает, разжиревший пахан просит придумать что-нибудь этакое, и я ставлю под сакурой писсуар в форме головы Сократа, делаю ему прикол, раз платит; пусть мочится на Сократа, на эту очумелую жизнь, пока самого не замочили.

Мои отношения с матерью определяла отчужденность, редкий досуг скрашивали девочки из тусовки, замужние дамы, правда, тоже случайные, иногда свербело в душе, но я полагал настоящее не по мне, не по Сеньке шапка, сомневался, что хоть раз в жизни такое случается с каждым, и попадаешь, как кур во щи.

Я ловлю себя на том, что не рассказываю, а делюсь мыслями; мысли не построишь по ранжиру: сейчас подумай о том, а потом об этом, они всегда вперехлест.

Я не мог без Тани существовать, я вжился, втянулся в нее, как Гоген в абсент, раскачивался на зыбкой палубе чувств. Она стоит передо мной в облегающих черных брюках и водолазке, с пухом волос, подчеркивающим отточенную форму головы, юноша воин с картины Караваджио, только нет рукояти меча в длинных пальцах, а я щелкаю мышкой перед экраном, где оцифрован макет моего очередного заказа. Таня все видит, замечает любую мелочь, неужели училище дало ей такой нюх, точность художника. Разъятая цепочка времени, звенья распадаются… день или час прошел? Достала из папки мои акварели, перебирает на полу, сидит, поджав ноги, под короткой юбкой будто гудит примус, глаза кремнево-синие, морские.

– Если бы я жила во времена Рафаэля, я бы смешивала Рафе краски. Гобелены ткала! – Смеюсь, выключаю компьютер.

– А тебе хочется писать маслом?

– Надо же по новой начинать, если работать живопись, – я смущаюсь, как портняжка, которому предлагают подучиться на кутюрье..

Мы ничего не успеваем обдумать, понять про жизнь, время летит быстрее, чем мы соображаем. Таня загостилась у меня и незачем уже скрывать звонки на мобильник, взволнованные, с паузами из-за нехватки слов, разговоры по-итальянски. С ним, с Армандо, она давно, а со мной без году неделю. У итальяшек слащавые имена, все они теноры – кенари, ему под сорок

– зачем тебе такой, на семнадцать лет старше? Я еще не врубаюсь

– он прибрал к рукам реставрационный бизнес в Милане, это кое-что проясняет, но какое мне дело, чем занимается Армандо, они поссорились и он не приехал в Ялту, а теперь вот заладилось, вполне серьезно, Таня даже готова принять католичество. Невероятно!

– Если бы он не объявился, был бы я?

– Наверное.

Она отвернулась.

– Выходит, я заменитель сахара?

– До меня, как до жирафа, наконец, доперло и я шарахнул ее так, что она пролетела пол мастерской и, падая, чуть не разбила окно.

Я готов отрубить свои кулаки, я катаюсь по полу, где разбросаны ее полусобранные вещи, все вверх дном, полное затмение. Прошел день или два, не помню… надо мной звучит Танин голос, она тихо и виновато говорит, как по квадратику, по фрагменту восстанавливается мозаика, какая это уникальная, дорогостоящая технология, а я уныло бубню, что надстрою еще пол-этажа, сделаю пентхаус с выходом на крышу, и она сможет загорать.

Таня исчезла из моей мастерской, как белка, перезимовавшая на крупе, а потом разыскавшая дупло с орешками. Я ринулся в Питер, адрес то я знал, квартира оказалась запертой, я понятия не имел, где ее семья обитает на даче, у бугристой воды залива. Есть рассказец у Бианки «Кинули», про львенка или рысь, мать мне его читала в детстве, теперь кликуха обрела другой смысл. Все расползалось, трещало по швам. Что ж, постой на часах, у парадного, мало тебя изваляли в перьях. Я витал над сквозящими улицами, город казался мраморной мертвецкой, вот-вот вылезет из Невы белоглазое чудище.

Я был запасным игроком, эпизодом в ее бурной судьбе, устремленной к заманчивой цели. Скорый поезд со свистом мчал меня в Москву, мне свистели в спину, выгоняли с арены; где-то вблизи Бологого, промаявшись у темного окна, я подумал: тот, кого она предпочла, из осколков витража создает ангела, а я из Сократа умудряюсь сделать писсуар.

У себя, на Трубниковском, в разоре и разгроме, я не мог смотреть на черные уточки ее туфель, томящиеся в прихожей. В бредовых полуснах я готов был вызвать Армандо на дуэль, не больше, не меньше, а он оказывался отменным фехтовальщиком, ворошиловским стрелком… нет, я не хотел расставаться с жизнью так глупо, хоть и во сне. Тогда и началась рубка арматуры. Мать с Борис Ренатычем опекали меня

– мы никуда не ходим, выведи нас в свет

– сопровождали на выставки; какой морок, сколько чуши я выслушал о художниках, о картинах, а на ночь глядя, за поздним чаем с «берлинским печеньем» они пели слаженным дуэтом, ясно что

– мне надо поскорее, без душевной крови, забыть эту полушлюху, хищницу, и тому подобное. Дольше я не мог находиться с ними под одной крышей, я готов был к новому, рисковому повороту в своей жизни, более того, я ждал его.

Тут и подвернулся хутор.

Как только опускалась темнота, я гонял на своем новеньком фольсвагене, порой с подспудным желанием сломать себе шею, совершал вояжи и днем, съезжая с трассы, забираясь в глухие уголки. Однажды, не доехав до Нарофоминска, заметил жестяную стрелку «Егоркина Гора», увидел заброшенную деревеньку, разоренное воронье гнездо, ютившееся под зеленым косогором, а на холме деревянный двухэтажный домина, явно нежилой. В деревушке обитали две чумовые старухи, да подслеповатый дед. Я осведомился о странном доме, стал расспрашивать, вызнал, что хозяин, бывший кузнец, после смерти жены пропил и корову и гусей, и о прошлом годе вздернулся с бодуна. Ну, меня такими штучками не проймешь, что не ладно – де торговать дом, раз он там порешился – каждый сам себе голова, хоть и пьяная, значит, время пришло, мне такое паскудство совсем не угрожает, я и пью-то как воробей, даже курить бросил. Справился о родственниках, в Люберцах проживает племянник, – сказал дед, кряхтя после чекушки. Адреса, разумеется, не дал, сообщил только, что племянник, Лешка с редкой фамилией Еремин, трудится в паровозо-ремонтных мастерских. Удача сопутствовала мне, я нагрянул в эти мастерские, сбил с панталыку ошарашенного наследника, пообещав ему бабки, о которых он и не грезил, усадил в машину и мы поехали смотреть «хутор». Какое там царило запустение! Слезно было видеть развалившуюся кузню, поросшую бурьяном, напрасный труд поколений, итог, а ведь когда-то здесь имелся птичник и хлев, рыбник с карасями превратился в мутную лужу. Под рукой рассыпались трухлявые доски телеги, бесцельно из них торчал ободранный хомут, память о коняге, о Гришуне, – равнодушно сказал племянник. А вот с самим домом, что странно, было все в порядке. Балки не сгнили, сохранилась кровля, только летучие мыши гнездились, вились на верхотурье. Я, недолго думая, купил дом и полгектара рыжей, глинистой земли; на благоустройство, считай, ушло пять месяцев и кругленькая сумма. Я решил не выдергивать дом из ландшафта, не менять его внешний вид, не привлекательный, не лакомый для чужих глаз, я лишь убрал безобразие вокруг, выкопал скважину, заменил фундамент, проложил дорогу до шоссе, оно близко. Заказал по своему эскизу изгородь, обвитую медным прутом. Зато внутри у меня – супер! Подновленные бревна излучают вековое, янтарное тепло сосны, просторная мастерская оснащена всем необходимым, множество станочков, приспособлений