Марина Тарасова – Долгая жизнь камикадзе (страница 10)
10
Наступила новая осень. Над деревянным убожеством улицы Дурова (большого фокусника – в четырнадцатом году он предложил снаряжать дельфинов взрывчаткой, бомбами, и превращать их в живые торпеды для подрыва немецких подводных лодок), над окружающими ее переулками и наступающей на них Марьиной Рощей, над расщепленной и разбитой геометрией бытия совершенно не слышен был шум другой рощи, дерев, облепивших давно сгинувшие монастыри, с тонкой росистой свирелью листвы, с прозрачной брусничной кровью, которую сцеживает солнце, с сарафанами ромашек, свистульками сучков, шелковой муравой.
Деловитый, уже в штатском, отец, появляющийся с неизменным тортом в руке раз в месяц-два, как отбывающий повинность, словно заявляющий права на нее, Женю, равнодушно-рассеянно спрашивал: «Ну как ты, дочь моя?» Бабушка роптала: «Хоть бы платьице купил, она же девочка, туфельки какие-никакие парусиновые. Двадцать рублей алименты платит. Что на них можно?» Да и по тогдашним ценам это был мизер…
– А ты чего ожидала? – злобно вскидывалась мать.
В коридоре она что-то выговаривала отцу, а тот не сдавался:
– Надо было аттестат мой военный получить, а не в партком бегать, фефела, – взвивал свой высокий голос, переходя чуть ли не на визг.
– Ты меня, знаешь, не оскорбляй, возмущалась Тамара. – Я без дела не сидела, кровь для фронта сдавала. Я почетный донор.
– Сколько вы можете выяснять отношения, – пыталась утихомирить их бабушка, – ведь все давным-давно сказано.
Наступили серые мокрые мартовские дни. Весна – как свежая рана: только побалует солнышко и сразу покроет лужи марлевый снег.
Женя в первый раз за детство идет с отцом в цирк… Старинное красно-белое здание возле самого главного в городе пятнистого тюбетеечного рынка, источающего полузабытые Женей азиатские запахи урюка, пряностей и сладостей – в черно-белых контурах Цветного бульвара. Ворон в жилетке, в коротком фраке… снеговик в кастрюльке вместо котелка на белой тающей голове – не будь таким простецом, был бы похож на Чарли, Шарло; Женя видела его в кино. Тут фишка, как сказали бы сейчас, в том, что Чарли – неудачник, грустный человек в смешных обстоятельствах, за ним гоняются и воры, и полицейские, но никто не может рассердиться по-настоящему. Сколько в нем особого шика! Нельзя обозлиться на то, что прижимаешь к сердцу. На Трубную, обрамляющую широкую цирковую арену, где все не как в жизни: лучи прожекторов, танцующие под музыку гимнасты, похожие на вертящиеся пропеллеры, медведи на мотоциклах…
Но самое необыкновенное – это Карандаш, его неимоверный котелок, черная собачка. Клоун придумывает забавы, шутки, и зал отвечает ему веселым смехом, Женя елозит на стуле и не понимает, почему отец, в сером вигоневом свитере, так безучастно смотрит на арену, даже не улыбнулся ни разу. Она подскакивает на месте, вскрикивает. Отец ее одергивает, делает строгое замечание.
В антракте Женя захлебывается восторгом в буфете:
– Папа, он самый замечательный на свете, теперь я знаю!
– Кто? – Анатолий Алексеевич попивает ситро маленькими глотками.
– Как кто? Карандаш!
– Но он же клоун, – пренебрежительно парирует отец.
– Он лучше всех, – отряхивая с платья крошки, убежденно повторяет Женя. – Только товарищ Сталин лучше.
Тут отец больно шлепает ее по губам.
– Ты соображаешь, что говоришь?! Сравнила. – Он оглядывается по сторонам. Он все делал с оглядкой.
Всю недолгую дорогу с Цветного на 3-ю Мещанскую он бубнит нотацию, жестко выговаривает Жене за поведение в общественном месте. Но Женя и не слушает, ее пьянит восторг от представления.
– Я бы хотела быть, как Карандаш. Что-нибудь такое придумывать, разные штуки, чтобы все смеялись…
– Вот уж не думал, – недовольно заводит отец, – что моя дочь хочет кривляться, как клоун. Какая дурацкая мечта!
– Он и не кривляется. – Женя обиженно поджимает губы.
Позже она удивлялась, ее язвительный отец, насмешник, но такой недобрый, делано восхищаясь артистами, певцами, Вертинским, Изабеллой Юрьевой, судит о них амикошонски, чуть ли не на равных. «Какие такие у него заслуги? Технарь, каких тысячи. Ведь даже в войну – не летал, был самолетной обслугой. Ухитрился отсидеться в пекле. Ну да, был ранен».
Дома Женя рассказала бабушке про поход в цирк:
– Я сказала, какой замечательный Карандаш, а он меня ударил по губам, больно.
– Почему же он тебя ударил? – Бабушка темнеет лицом.
– Я сказала – лучше Карандаша только товарищ Сталин.
Надежда Николаевна улыбается, вздыхает. Прижимает Женину голову к своей груди.
– Ну ладно, успокойся. – И, затянувшись папиросой, говорит: – Кроме бабушки, у тебя никого нет.
– А тети?
– Еще тети, – добавляет неохотно.
Тамара устроилась лаборанткой, и теперь Женя частенько оставалась одна. Бывало, она восхищенно рассматривала бабушкины незаконченные вышивки, ришелье на скатерке и салфетках; сама она не умела управляться с иголкой, с ниткой, даже не могла зашить засаленного тряпичного лягушонка, получались грубые, черные стежки.
На нее смотрел глупыми глазенками приблудившийся котенок, забредший в их даже летом холодный коридор. Он царапался, не позволял себя погладить. На стене, на блеклых обоях, висел портрет деда с молодой бородкой, доброго, хорошего, по словам бабушки, но такого далекого в своей белой рубашке.
Наверно, и вправду хорошо бывает только в сказках, там все теплое, близкое. Можно потрогать. А если все это придумать, сделать самой, надо попробовать, не бояться. Ее словно обступил неведомый веселый мир пестрых итальянских масок и фарфоровых, будто посыпанных сахарной пудрой, японских.
Она взяла в руки обструганное легкое, белое полено, ласково его погладила. Она сделает лобик, вырежет острый нос, как у ее папы. Сделает себе деревянного друга, Буратино. Это совсем нетрудно. Она сумеет. Женя взяла топорик, хотела сделать первый надрез и вскрикнула – кровь густой струйкой полилась из руки, чуть пониже указательного пальца. Вывалились топор и полено. Ее пронзила не столько острая боль, сколько собственное бессилие. Веселые курносые маски на глазах превращались в мексиканских идолов, проткнутых человеческими волосами, в страшилищ древних славян и северных народов, сотворивших шаманский круг. Измазав правую руку, она пыталась зажать серповидную ранку, но кровь лилась и лилась на ее байковое платье, на пол. Котенок подбежал, жалко смотрел на нее. Женя испугалась, что он станет лизать кровь: «Пошел отсюда, Безымянка!» Жаркая мечта о братишке, о друге, рухнула, испарилась. Из глаз сыпались горячие кругляки слез.
Невоплощенный друг затерялся в океане неживой материи, о котором Женя ничего не знала, только смутно его чувствовала. Она притерпелась к боли, сроднилась с одиночеством белого чурбачка, который все равно огнем будет гореть.
Ну и пусть… чем сильнее текла кровь, тем слабее становилась боль. Женя не позвала соседку, не побежала открыть заскорузлый кран в закутке возле уборной. Никто ей не поможет, ни соседи, ни портрет деда на стене. Она так и стояла в лужице крови, боясь испачкать диванчик. Ей хотелось
Перемещение в пространстве-времени было полным и достоверным: она сама стала ручейком крови, вытекающим из серповидной ранки на руке, нанесенной туповатым лезвием топорика для чурок, сама была завитком стружек – из него мог бы вырасти мальчик-дерево, выпустить побеги рук, с выскочившей зеленой листвой. Как японское искусственное деревце, которое Женя увидит много позже, уже в сегодняшнем своем бытии. Она сейчас сама оказалась там, а клятый черный пустырь, занесенный снегом, ударял хлопушками крыльев где-то далеко за ее спиной.
Уравнение Эйнштейна, так и не объявшее скручивание пространства.
…Она видела, как вбежала перепуганная бабушка, причитая, хватаясь руками, перепачканными Жениной кровью, за голову, за свои седые короткие волосы, – не до тряпки же ей было, – слышала ее хриплые возгласы: «Как ты могла? Как тебя угораздило?» Слышала свой виноватый голос: «Я хотела сделать Буратино. У папы Карло получилось!» – «Он же был столяр!» – в изнеможении вскрикивала бабушка. Вызвали врача скорой помощи, он аккуратно наложил шов…
На другой день пришел взвинченный, нервозный отец, и вдруг Женя увидела его не таким, каким он был тогда, фатоватым даже в дешевеньком пиджаке, а теперешним, с которым рассталась два часа назад, – с тонкими прядями, прилипшими к лысине, с выступающим на худом лице гоголевским носом.
– Я не знал, что моя дочка такая дурочка! – Он покрутил тонким пальцем у виска. – Это ненормально! Попросила, я бы купил тебе куклу. Я-то думал, тебе интересней книжки.
– Вот именно! – Тамара передернула плечами. Экстраординарность происшедшего пригасила тлеющую свару.
Куклу ей купили тети, нетяжелую, огромную, пищащую «мама – папа», но исправно закрывающую круглые глаза, с толстой щеточкой ресниц, похожей на холку черного казахского жеребенка.