Марина Сычева – Солнце в силках (страница 31)
Схватив Чолбооду за предплечье, абаас встряхнул ее и швырнул подоспевшему полуабаасу.
– А женишка, что позарился на такую уродину, изловлю и шкуру спущу! Никакой зарвавшийся вор не перехитрит Кудустая! А ты, – обернулся к Алтаане разъяренный Кудустай, – немедленно принимайся за вышивку! Свадьба завтра! Хвастливый пустобрех, трусливо крадущийся в ночи, мне не помеха! Будет на пиру изысканное угощение – жаркое из загребущих пальцев Кутурука! Вот он первый и отведает из рук своей невестушки!
Вскочив на пегого жеребца, Буор Кудустай зло хлестнул его и, подняв облако ржавой пыли, понесся в степь.
Блеклое солнце медленно ползло к горизонту, удлиняя тени. Низко склонив голову над молочного цвета тканью, Алтаана мелко содрогалась. Окаймлявшая подол халадаая вышивка была завершена: два недостающих стежка – минутное дело – не в счет. Пальцы Алтааны медленно сжимались, сминая полотно. На вышивку падали соленые капли, оставляя на ткани серые кругляшки.
До слез Алтааны никому во дворе не было дела. Сидевшая рядом старуха Джэсинкэй, запрокинув голову назад, свистяще храпела. Ее потрескавшиеся губы подрагивали, из уголка рта стекала желтоватая слюна. Чолбоода, запертая в темнице, где недавно коротала ночи Алтаана, некоторое время голосила, осыпая руганью Суодолбы, брата и свою судьбу, но вскоре утихомирилась. Полуабаас перетаскивал на широких плечах огромные бревна, сваленные в кучу у юрты, к хлеву, чтобы затем сложить из них еще одну хозяйственную постройку.
Джэсинкэй всхрапнула и открыла глаза. Повертела головой, соображая, где она и чем занималась.
– Сучий выродок! – прошамкала она беззубым ртом. – Бросай свои бревна и проводи меня в юрту! Кудустай возвращается с добычей, пора кашеварить.
Алтаана вздрогнула и торопливо нанизала бусину, вслушиваясь в притихшую степь. Топота копыт она не услышала, но у полуслепой старухи слух был острее.
Суодолбы, медленно ступая под тяжестью огромного бревна, буркнул в ответ что-то невразумительное.
– Заткни пасть и поворачивайся, отродье скота! – визгливо завопила старуха. – Хозяину не понравится, если к его приезду на столе не будет дымиться блюдо с харчами!
– От твоей стряпни он точно добрее не станет! – процедил Суодолбы, бросая бревно на землю.
Старуха зло ощерилась и смачно плюнула ему под ноги:
– Вот тебе, сучий потрох, ужин! Подавись! Другого сегодня все равно не дождешься!
– Это повкуснее будет, чем твое жаркое, матушка Джэсинкэй, – склонил голову Суодолбы, подхватывая под руку старуху. Та глухо забранилась. Суодолбы поймал испуганный взгляд Алтааны и прошептал: – Твоего сына ждет то же, что и меня…
Когда старуха, ведомая Суодолбы, скрылась в юрте, Алтаана выпрямилась и огляделась. Степное море мерно колыхалось в косых лучах солнца. Унылый пейзаж Алтаане, похоже, предстояло наблюдать до конца своих дней. А как хорошо было гулять в мягких тенях леса и любоваться голубой гладью озера! Глядеть на родное, теплое солнце! Как там мать и сестра? Ищет ли ее Табата?
Сбежать бы. Но куда ей идти? Дороги домой Алтаана не знала.
Если Суодолбы прав и есть было нельзя, то ей и не вернуться больше. Единственный выход – смерть. Быть может, на свадебном пиру удастся завладеть ножом Кудустая… Мгновение, лишь одно мгновение, и она получит свободу.
День и ночь. И еще день. Вот все, что ей оставалось. Невелико богатство. А жить вопреки всему хотелось. День и ночь. И еще день. Продержись еще немного, дай возможность тому, кто тебя ищет – если хоть кто-то ищет, а в это верилось все слабее, – успеть.
Алтаана отложила законченную работу и поднялась. Сделала несколько робких шагов и вгляделась вдаль.
По степи разнесся дробный перестук копыт. Кудустай возвращался с добычей.
Алтаана отступила к стене юрты, зажав в руках готовый халадаай. Вышел из хлева Суодолбы, даже Джэсинкэй, придерживаясь за косяк и подслеповато щурясь, выглянула из юрты. Посмотреть действительно было на что: Буор Кудустай с торжествующем гиканьем въезжал во двор, подгоняя свою добычу. Черный как смоль бык, потрясая золотыми рогами, с ревом бежал впереди абааса. Могучие копыта быка выбивали дробь. Кудустай придержал коня и дернул веревку. Бык недовольно всхрапнул, мотнул головой, но веревка, врезавшаяся в черную шерсть, держала крепко. Зверь остановился, сверкнув налитыми кровью глазами.
– Знатная зверюга! – торжествовал Кудустай. – Чуть не затоптал меня, пока я его загонял!
Кинув поводья подоспевшему Суодолбы, абаас спрыгнул с коня и обернулся к Алтаане:
– Такому свадебному подарку позавидует даже невеста из рода айыы!
Алтаана потупила взгляд. Кудустай ждал восхищения, но слова застряли у нее в горле.
Молчать было опасно: в гневе Кудустай страшен. До сих пор на невесту абаас руку не поднимал, но судя по тому, как часто он раздавал затрещины сестре и Суодолбы, в недалеком будущем Алтаану ждало то же.
Охотничий азарт еще пьянил Кудустая. Не дождавшись от невесты ни ответа, ни восторженного взгляда, он шагнул к быку и ухватил его за золотой рог. Животное попыталось освободиться из железной хватки абааса. Кудустай рассмеялся:
– Не совладать тебе, бычара, с Кудустаем! Твоя шкура станет отличным покрывалом на брачном ложе, а рога украсят мой шлем! Щенок, – абаас обернулся к Суодолбы, – загоняй зверя в хотон да коня расседлай! Что сестра?
– Сидит взаперти, – прошамкала старуха, – бранится. От еды отказалась.
– Ну-ну, – хмыкнул Кудустай. – Пусть поголодает. Одного зверя загнал, настала пора ставить силки для второго! Собак не кормить сегодня! Суодолбы, как закончишь, тащи колокольцы!
Кудустай стянул рукавицы, швырнув их на землю, и потер ладони друг о друга.
Дождавшись, пока Суодолбы уведет коня и быка в стойло, а Джэсинкэй скроется в юрте по своим бабьим хлопотам, он поманил Алтаану. Ослушаться она не посмела. Аккуратно забрав у нее халадаай, абаас довольно оглядел вышивку.
– Мастерица! – шершавые пальцы Кудустая сжали ее подбородок. Абаас заставил Алтаану поднять голову и заглянул ей в глаза. – Боишься меня? Ничего, стерпится – слюбится. Уж не знаю, что за дурак позарился на Чолбооду, та еще уродина, – фыркнул он, – но и тебя я спрячу на эту ночь.
Руки Кудустая скользнули вниз по стану Алтааны. Она зажмурилась, сжала губы, боясь вскрикнуть. Вдруг стало холодно, а затем – спокойно.
Силуэт Алтааны, звенящей струной вытянувшейся перед могучим абаасом, замерцал – и вдруг растворился. Между широких ладоней Кудустая покоился золотистый клубок света.
– Вот и для старухи Джэсинкэй сыскалась работа…
Позвякивая зажатой в пальцах связкой колокольцев, в дверь хлева протиснулся широкоплечий полуабаас.
– Нашел? Повесь на верхние балки всех входов в юрту. У Джэсинкэй возьмешь мясо с душком, раздразнишь им собак, только смотри, чтобы им ни кусочка не досталось! Потом можешь, так и быть, съесть, – благодушно бросил через плечо Кудустай. – Чолбоода на твоем попечении сегодня.
Бережно спрятав в ладонях клубок света, Кудустай скрылся в юрте.
Проводив взглядом хозяина, Суодолбы оглядел двор. Давешняя ворона восседала на прежнем месте, деловито чистила перья. Суодолбы по привычке поскреб грудь, хмыкнул задумчиво и отправился выполнять распоряжения Кудустая.
Глава седьмая
Ночь давно опустилась на степь, почесывая свое черное брюхо о макушку одинокой юрты, когда тишина, царившая в жилище, сменилась раскатистым храпом. Самоуверен был Кудустай: дал сну сморить себя. Его храпу вторил сиплый присвист крючковатого носа дремавшей у входа в хотон Джэсинкэй. Затих и златорогий бык в узком стойле, приняв свою участь.
В небольшом окошке мелькнул силуэт. Блеснуло узкое лезвие, прорезало натянутый на раму бычий пузырь, скользнуло медленно по кругу, и через образовавшийся лаз в хотон пробралась черная тень. Вор, невысокий и тощий, замер у стены, прислушался напряженно. Похоже, тихий треск разрезаемого пузыря никого не потревожил. Только во дворе, довольно пофыркивая, пиршествовали куском конины псы, но раскатистый храп Кудустая заглушал их возню.
Кутурук огляделся: никого. В одном из стойл, понуро опустив голову, стоял золоторогий бык, а из другого, вытянув морду, выглядывала старенькая низкорослая лошадка. Пегого коня Кудустая здесь не было: его держали в более просторном хлеве. В крайнем левом стойле, закрытом тяжелым засовом, прятался вход в землянку, служившую темницей сначала Алтаане, а теперь Чолбооде. Там, за дверью, таился полуабаас, но и он, похоже, спал.
Кутурук прокрался к печальной старой лошадке и успокоительно погладил ее по тощему крупу. Сверкнул нож – удивление застыло в стекленеющих глазах кобылы. Аккуратно уложив тушу на пол, он ловко вспорол ей брюхо и вырезал кишку. Почуяв кровь, испуганно переступил с ноги на ногу златорогий бык в соседнем стойле. Храп абааса оборвался, однако через несколько мгновений снова раскатился по юрте.
Вор вытер нож о штанину и пробрался к проходу в юрту. В слабом свете тлеющих в камельке углей блеснул медью подвешенный в дверях колокольчик. Про это знаем, слышали! Тонкие пальцы Кутурука схватили торчащий из медного конуса язычок и отцепили его, лишив колокольчик голоса.
Вор обошел сопящую Джэсинкэй.
Что тут у нас? На ороне у самого камелька храпел Кудустай. Широкую грудь его сковывал обшитый железными пластинами доспех-куйах. Правая рука абааса лежала на рукояти меча. У камелька грудой была свалена щепа, а над углями на крюке висела пузатая чаша.