Марина Светлая – Женский роман (страница 39)
Все сразу встало на свои места.
— Так что же в действительности произошло во вторник? — спросил Макс.
— Она меня хотела. Я ее поцеловал. Вот, что произошло во вторник. Ты думаешь, что-то другое?
Макс зло усмехнулся.
— Думаю. Почти уверен. Она выбрала не тебя. И ты совершил подлость. Совершил ее из мести. И это подлость вдвойне, если ты действительно ее любишь.
— Может быть, ее любишь ты? Ты вообще кого-нибудь любишь? Столько баб вокруг, а ты трахал ее!
Ответом ему стал тяжелый кулак отца, направленный в челюсть. Кирилл свалился на пол, схватившись за подбородок. Зло вскинул голову и посмотрел прямо на Максима. Перед глазами должны были летать звездочки и огоньки. Но силуэт Вересова-старшего обрисовался ясно и четко.
— Если хочешь, — выдохнул он, — можешь еще ударить. Здесь камеры везде натыканы. Это будет разборка года. Адвоката Максима Вересова лишили родительских прав за избиение собственного сына.
— Ну попробуй. Только учти, что я тебе не молоденькая неопытная учительница, — глядя на Кирилла сверху вниз, спокойно проговорил Макс. — Знаешь, я никогда не считал тебя дураком, но теперь сильно сомневаюсь, прав ли я был. Впрочем, читать нотации я тебе все равно не стану. Либо ты все поймешь сам, либо никогда ничего не поймешь, — Максим развернулся и пошел прочь из школы.
Дорога в Бровары казалась бесконечной. И это бесило.
О Кирилле не думал. Несмотря на то, что именно из-за этого все и произошло — из-за того, что почти никогда не думал о сыне. Шестнадцать лет они друг другу не мешали. Пока Кирилл был маленьким, им больше занималась бабушка. Когда он подрос, у них нашлись общие интересы, благодаря которым можно было неплохо провести вместе выходные. И обоих это устраивало. Вересов-старший зарабатывал, Вересов-младший продолжал взрослеть. Но ударная волна его гормонального взрыва сбила с ног и сына, и отца.
И все же о Кирилле не думал. Думал о Маре. Пытался представить, что она должна была чувствовать в эти дни. И злился. Ужасно злился, что не позвонила, не рассказала, не доверилась.
Именно эту злость он испытывал, нажимая кнопку звонка ее квартиры, резкий звук которого был хорошо слышен в подъезде.
Дверь открыл дед.
— Здравствуйте, Петр Данилович! — поздоровался Макс. — Позовите, пожалуйста, Мару.
— Кого тебе позвать? — дед нахмурился и встал в дверях с явным намерением не пускать Вересова в квартиру.
— Марину… Марину позовите, пожалуйста.
— Вот так все бросил и позвал. Езжай-ка ты, откуда приехал, — заявил Стрельников. — Сам пес, и щенок у тебя такой же.
— Петр Данилович, — Максим глубоко вздохнул, — ваше право так считать. Но мне очень нужно поговорить с Мариной. Это важно. Для нее, для меня. Для нас.
— Это для каких же таких «вас», а? Я тебе не девчонка, чтоб ты мне лапшу на уши вешал. Ты мне сразу не понравился…
— Это я понял.
— А ты не перебивай! — буркнул Петр Данилович. — Я и Марине сразу сказал, что от тебя только проблемы и будут. Так не послушалась она меня. Зато теперь сама убедилась.
— В чем убедилась? Зачем я, по-вашему, теперь приехал, после всего?
— Ну мало ли… Не наигрался, — дед буравил глазами Вересова.
Макс в это время попытался пройти мимо него в квартиру.
— Ты это, полегче, — повысил голос Стрельников. — А то сейчас милицию вызову.
— Марину позовите, и никого не понадобиться вызывать.
— Нету Марины, уехала.
— Как уехала? Куда? — выдохнул Макс и замер, пытаясь осознать сказанное.
— С Федькой Нетудыхатой. На заработки, — довольно заявил дед и, воспользовавшись замешательством Максима, захлопнул перед ним дверь.
19. Просто Марина
То, что жизнь подчас совершает сумасшедшие витки, Мара усвоила давно. Во-первых, тому способствовал школьный курс литературы. Во-вторых, кинематограф, в особенности многочисленные мыльные оперы, впитанные ею фактически с молоком матери, большой поклонницы латино-американских телесериалов. Одно из самых ярких воспоминаний детства — это мама, рыдающая над несчастной судьбой бедной мексиканской девушки просто Марии, оставшейся в одиночестве с ребенком на руках, но превозмогшей все жизненные невзгоды и взошедшей на олимп модной индустрии.
В-третьих, были еще все те же пресловутые женские романы, читанные ею в районе третьего курса. Правда, там обычно все заканчивалось хорошо. А Мара была уверена, что в ее собственной жизни отныне все будет беспросветно — да какой, вообще, возможен просвет, когда все настолько наперекосяк?
Дорогой до Новой Ушицы Мара еще пыталась анализировать.
1. Ей грозит суд. Самый настоящий. По какому-то дикому обвинению, которое администрация школы не сочла диким.
2. Суда она может избежать только в том случае, если Гусев уговорит Вересовых не писать заявление. Здесь на нее накатывала волна странного отупения. Она знала, была уверена в том, что Максим не будет этого делать. Откуда она это знала, не имела понятия. Просто знала и все. Но был третий пункт, который оставлял поле для сомнений во втором.
3. Кирилл ее ненавидит. Бог знает, за что и почему. Но ненавидит. И все, что он сделал, он сделал, чтобы отомстить ей. Мара включала педагога. Педагог не включался. Но обрывочные мысли в голову приходили. Кирилл не хотел, чтобы она встречалась с его отцом. Кирилл с самого начала ее невзлюбил. Зато, как всем детям, наверняка ему хотелось, чтобы отец любил мать. А мать любила отца.
4. А что на самом деле чувствовал Максим? Им ведь было хорошо вместе. По-настоящему хорошо. Она даже представить не могла, что между ними не любовь, а что-то иное. Тем смешнее и горше было теперь осознать, что вообще-то вся эта любовь была в ее голове. А что в его — она не знала. Кирилл пытался просветить. Но она и сама не дура. Как на него женщины смотрят, видела. Как он раскован в общении с ними, убедилась. Вокруг него такие, как Лина. Мара в эту категорию не вписывалась. Вписывалась ли Ирина Робинсон, Мара не знала и не очень хотела знать. Довольно было того, что Кирилл считал, что отец любит мать. Действительно, и отчего ей никогда не приходило в голову, что не случайно же он за столько лет после развода так и не женился? Для Мары это все имело сокрушительное значение, не оставлявшего камня на камне от ее надежд. И вряд ли она могла назвать хоть что-то более ужасное, чем быть оставленной ради другой женщины, если бы не…
5. … если бы не выходка Кирилла. Потому что хуже всего было то, что она не знала, как смотреть Максу в глаза после всего. Будто она действительно виновата. Прав Виктор Иванович — значит, это она не справилась. Значит, это она повод дала допустить такую мысль относительно ее. Было стыдно. Ужасно по-детски стыдно. И страшно. Не столько страшно, что все это грозит серьезными последствиями, сколько страшно, что Максим, когда узнает обо всем, сам не захочет ее видеть. Возненавидит ее. Никогда не простит. Потому что Кирилл — его сын. А она — просто девушка, которая случайно попала в его жизнь и в его постель. Могла попасть любая другая.
Помимо этого, был еще шестой пункт, который, впрочем, волновал ее менее всего. Работу в Киеве ей не получить. Мало обычной безработицы, так теперь еще слухи. Кому нужна учительница французского, обвиненная в совращении несовершеннолетнего ученика?
Перед дедом храбрилась. Но оба понимали, что никакой работы ни в какой Новой Ушице она, скорее всего, не найдет.
Но тут ошибка вышла.
Отревевшись всю пятницу и выходные в доме номер двадцать два по улице Пушкина, где последние шестьдесят восемь лет своей жизни обитала баба Лена, в понедельник Мара отправилась в единственную в Новой Ушице школу. Где, как оказалось, потребности в учителе французского языка не было.
«Были бы вы англичанкой или хоть немкой, это был бы разговор, — очень «вежливо» протянула директриса, — а на что нам француженка?»
Примерно то же в разных интерпретациях она слышала и в другие дни, отправляясь искать работу в Браиловку, Антоновку, Миньковцы, Капустяны, Иванковцы, Демьянковцы и Держановку.
Время шло. Марина мало ела, а что бы ни съела, от всего выворачивало. Спала отвратительно. Вернее сказать, почти не спала.
«Нервы!» — обреченно вздыхала она, баба Лена качала головой и уходила в другую комнату, давая девушке поплакать вволю. Плакала она много, регулярно, ночами напролет. Несколько раз порывалась позвонить Максу и все время оттягивала. Помимо прочего, мучила ее еще и вина перед ним — сбежала, слова не сказав… Но с другой стороны, она даже не знала, нужно ли ему это слово.
«Мне нужно. Мне!» — говорила она. И откладывала этот проклятый звонок на каждый следующий день. И даже уже почти не жалела, что выбросила сим-карту. Хоть время было подумать. Если бы только она могла о чем-то думать!
Еще в пятницу, первый день, как она оказалась в Новой Ушице, отзвонился дед и сообщил, что Вересовы никакого заявления писать не будут. Директор школы ее разыскивал, но она, черт подери, теперь с новым номером!
От этой новости легче не стало. Собственно, эта новость и спровоцировала трехдневную истерику. Закончилось тем, что в воскресенье ввалилась баба Лена и наорала на нее, что если так будет продолжаться, то выгонит ее из своего дома назад в Бровары, раз с милицией обошлось. Потому как сама баба Лена такую истерику помнит у Валюхи. Тоже, дескать, примчалась, хвост поджавши, двадцать четыре года назад.