Марина Светлая – Зеленое солнце (страница 82)
— Что ты к парню пристал, — возмутилась Любця. — Есть не даешь, вечно тебе конкретику подавай!
— Ну так мы с Назаром мужики конкретные! — огрызнулся ее супруг, отнял у него бутылку и разлил настойку по рюмкам. — Ты давай, рассказывай! И не части, а то как выпьешь, так дурной делаешься.
— Я не буду частить, — рассмеялся Назар, а вышло похоже на лай больной собаки, быстро опрокинул в себя свои пятьдесят грамм, закусил и проговорил: — Я, короче… надумал продавать бабы Мотри дом и трейлер. В наследство можно будет только через полгода вступать, но я… не хочу пока материны деньги трогать. Мне хватит на какое-то время, а там работу найду.
— А просто у дядьки денег попросить — не? Или не поможет? — усмехнулся Бажан.
— Поможет, но не стану, — ответил Назар. — И так должен ему, как земля колхозу.
— Ничего ты ему не должен! Родня ты ему! — закудахтала Любця.
— Должен, должен. А долги множить не хочу. Вот что мое, то мое. Все равно тот дом без надобности… и трейлер тоже…
В том доме все слишком связано с Миланой. И в трейлере все напоминает о ней. И потому лучше избавиться. От всего, что связано — лучше избавиться, как избавилась от него она.
Ни на ком его так не крыло. Никогда его так не крыло, и не дай бог накроет снова хоть раз в жизни. Об этом он молчал, даже сейчас, когда был слегка под градусом. Впереди еще очень много. Впереди тот самый шлях, на который надо выйти, который еще предстоит отыскать. Деньги, которые останутся от матери, сколько бы там ни было, он отдаст Аньке на малого, мама ее любила и одобрила бы. И будет впредь помогать, уж это он ей пообещал и от слова своего не откажется. Даже с родителями ее, так уж и быть, до отъезда встретится, объяснит, что никто в случившемся не виноват. Ему не трудно, ей — важно. Он постарается быть хорошим отцом, раз этот спиногрыз есть в природе, и ответит за свои поступки, потому что и правда — долгов он множить не желал. Ни перед кем и никогда. И без того нахлебался.
В остальном же, единственное, к чему стремился — это на волю. Просто наконец стать свободным от всего и от всех. Заниматься любимым делом, общаться с людьми, которые интересны, жить в городах, которые нравятся, и бродить среди лесов и гор, без которых не может дышать. Мир смотреть, а не ночью мимо таможни проклятые грузы возить, ни черта не видя. Голову поднять. Оказывается, жил с прижатой к земле головой. Не зная, что эта поза неестественна и даже безобразна. Стоило оказаться за решеткой, чтобы прийти к этому.
Нити ведь не рвутся просто так.
Милана. Мама. Тюдор.
От прошлого ничего. Все болит. И если ему слишком больно, значит, надо лечить, однажды оно зарубцуется. Рубцы тоже ноют, но есть шансы научиться жить с ними. Он научится, обязательно. Однажды проснется утром и будет в порядке. В любом другом городе, на какой-то другой кровати.
Проснулся Назар — едва задремав, еще девяти не было, разморило после ужина и Бажановой настойки. Так и задрых на горище, куда попросился как в юности — всегда там спал, когда они приезжали поохотиться несколько дней. Сюда от печи поднимался жар и зимой было очень тепло. И пахли здесь древесные смолы от бревен, которыми отделаны стены, по-особому.
Что-то почувствовал. Что-то смутное. И почти сразу, едва почувствовал, дернулся с кровати. Это потом завибрировал телефон и заголосил мелодией Миланы.
Это все было потом. А сначала он почувствовал.
Взял трубку. И принял вызов.
— Назар, — тихо, почти бессильно выдохнула Милана и на мгновение растерялась — слишком неожиданным оказалось услышать его голос через долгие недели, в которые ей доставалось лишь уведомление, что абонент — не абонент. Сначала считала, что это временно. Застрял в лесу, уехал на границу, спит, телефон разрядился, торчит в больнице с Анькой. Но дни шли, а ничего не менялось. Только электронный голос робота в трубке. Закравшаяся мысль, что Назар сменил номер, прочно обосновывалась в ее голове, но Милана упрямо продолжала набирать его. Каждый день, через день, два раза в неделю, и снова день за днем. Она и сама не заметила, как это стало привычкой. Только Олекса бухтел, что она превратилась в телефонного наркомана.
Вот и сейчас, когда она потянулась к трубке, вместо того, чтобы поглощать ужин, который он тщетно пытался в нее впихнуть, то проворчал что-то вроде «я удалю его контакт из твоего телефона нахрен!». И увидел, как лицо Миланы вмиг стало живым, будто красок добавили. Со щек схлынула бледность, глаза вспыхнули радостью, губы дрогнули, произнося имя Назара.
Не глядя на Олексу, она вскочила с места и ринулась в комнату, и уже там, опомнившись, заговорила звонко и сбивчиво:
— Назар… Как ты? Ой… Я не помешала? Ты не занят? Блин… Послушай, я… мы можем увидеться, а? Это не отнимет много времени. Я бы приехала, если удобно.
Несколько секунд он молчал, жадно впитывая в себя ее голос и ее эмоции. И пытаясь понять собственные, из которых одна была самой сильной — жажда оказаться немедленно рядом. Такая мощная и всепоглощающая, что страшно стало: он может простить ей все на свете, даже предательство. Даже, мать его, предательство. Но как забыть, что она так и не пришла? Он сможет забыть?
Он не сможет. И это будет жрать его день ото дня, пока не сожрет. И что тогда? Что с ним будет тогда?
Назар хватанул ртом воздух и заставил себя вернуться в реальность.
— Это еще зачем? — грубовато спросил он. — Что ты тут забыла?
— А если я соскучилась? — грустно усмехнулась она. — Но это, наверное, неважно, да… Нам поговорить надо. О нас поговорить.
— А нам ещё есть о чем разговаривать? — вытолкнул он из себя, злой на ее «соскучилась».
Она потерла лоб, сделала несколько шагов по комнате, пока в трубке висела тяжелая тишина.
— Есть. У нас ребенок будет.
Назар издал острый, неприлично громкий смешок. Непроизвольно, само вырвалось. И точно, как Милана, вскочил с кровати, потирая лоб и делая несколько шагов к маленькому круглому окошку из цветных витражных стекол.
— Чё? Ветром надуло? — мрачно выдал он.
— Ты… ты сейчас серьезно? — растерянно пробормотала Милана. К горлу подбирался противный ком, который мешал говорить.
Да откуда он знал, серьезно или нет. Анька его в мужья хотела, залетела нарочно, с ней все ясно. Милана — явно не планировала. С ее-то… целями. Но тягалась же с другим… он ее кинул, что ли? Надо теперь на кого-то ребенка повесить? Для этого и сельский дурак сгодится?
Назар вжался лбом в стекло, пытаясь остудить голову. На улице мороз, а ему невыносимо горячо. Следствие попытки ампутации?
— Мой, говоришь?
В ответ стало совершенно, неестественно тихо. Но он знал, что она все еще там. И знал, что надо сделать так, чтобы это точно был их последний разговор. Насовсем, чтобы больше ни слова друг другу. Потому что снова — он не выдержит. Либо… либо пусть и правда она сделает уже хоть что-нибудь, чтобы он смог удовольствоваться ее полуправдой. Пусть она хоть что-то ради него!
— Ну, ок, допустим, — переведя дыхание, чуть спокойнее проговорил Назар. — Чем докажешь? Можно там тест как-то сделать? Чтобы точно знать?
От его слов предметы вокруг пришли в движение, закружившись в медленном хороводе. Конечно, она не ждала от него проявлений радости, даже заинтересованности не ждала. Но все эти дни она пыталась искать ему оправдания. Иначе придется признаться самой себе, что она — просто влюбившаяся дура, а с его стороны это было лишь желанием деревенщины заполучить столичную девчонку. Он потом этим еще и хвастал? Перед другими парнями, от которых так легко избавился. Перед ментом своим, перед Анькой. Бред какой-то. И ощущение, что все это происходит не с ней. Это не может с ней происходить. Но что, если Олекса прав, и Назар просто не захотел ехать с ней. Она столько раз звала. Он всегда находил объяснения, но разве только в этом его слова не сходились с поступками?
Обещал не обижать, и делал это с завидной регулярностью.
Говорил, что не отлипнет, и исчез с радаров.
«Я никому тебя не отдам», — снова проговорил в ее голове Назар. Никому не отдам, а сам с Анькой… И требует доказательств. Вот так — без дураков. Чтобы отстала. Чтобы не мешала ему и его Аньке.
Ей показалось, что теперь мир завертелся с удвоенной скоростью. Как так получилось, что именно он — чужой и далекий, оказался единственным, кто ей нужен? И уже понимая, что тонет, но в отчаянии хватаясь за последнюю соломинку, Милана негромко проговорила:
— Я люблю тебя.
А в ответ услышала его хриплый, тяжелый выдох. И звук голоса, похожего на его, но и какого-то чужого одновременно:
— Сделай тест. И мы поговорим.
Она резко остановилась, подняла голову и обнаружила себя у огромного до потолка шкафа с такими же огромными зеркалами на дверцах. В глазах слезы, подбородок дрожит, волосы, небрежно заплетенные в косу. Только мир кружиться перестал. Милана сделала глубокий вздох, выныривая на поверхность, растянула губы в широкую улыбку, так, будто улыбалась в камеру на фотосессии, и неожиданно легко проговорила, перед тем как нажать отбой:
— Да пошел ты…
Конец