Марина Светлая – Зеленое солнце (страница 81)

32

Лес обманчив.

Войдешь в гущу, где не протоптана дорога, и кажется — как на ладони все видно между сосен. Что там стоит вернуться назад — обернулся и шагай, пока не окажешься на трассе или тропе, по которой пришел. Так и идешь прямо, ни о чем не заботясь, пока не поймешь, что один и что рядом ни души, никто не подскажет, как выйти, а впереди — ночь. Ночь в зимнем лесу — отдельный вид экстрима, на который ни один здравомыслящий человек не подпишется. Но иного выхода, чем ждать лесников, грибников или спасателей — нет.

Под ногами — хруст веток и шуршание покрытой изморозью травы. В воздухе — звон бьющихся друг о друга обледенелых ветвей. Над головой — серое, промерзшее до самого космоса небо, в котором затерялось солнце, скрытое толщей снеговых туч. Ноябрь еще не закончился, а в лесу зима.

Там, за этим леском, если идти прямо и никуда не сворачивать, раскинулось поле, где ранней весной они с Лукашем и его батей собирали сморчки. Тот называл их мозгами инопланетян, а они и правда были похожи. Иной раз целый багажник тех грибов получалось набрать среди взрытого сырого грунта. Сейчас еще рано, надо ждать. А весной Назар уже сюда не приедет. Почему-то захотелось глянуть, на месте ли поле или уже его там и нет. Он медленно брел среди сосен, слушая, как ломаются под ногами стебли. Руки сунул в карманы куртки, голову втянул в приподнятый воротник — шапку в машине забыл. Холод стоял собачий. И еще перекрикивались птицы где-то в кронах.

Когда впереди показалась яркая прогалина среди ветвей, Назар остановился. Несколько шагов до света. Несколько минут до прошлого, которое казалось ему счастливым. Странно, что у счастья не так много времени, но, должно быть, некоторые и тем похвастаться не могут. Детство дано человеку затем, чтобы было хоть что-то за жизнь, что называлось бы счастьем. Но с годами как часто мы его вспоминаем? И вспоминаем ли? Оно припыляется, зарастает паутиной и постепенно отступает, подменяя реальность рассказами о реальности. А в сухом остатке — одна грязь, которую они в великом множестве плодят вокруг себя. Лукашев отец свалил на заработки в Польшу, Лукаш — умудрился его посадить, а он сам — ничего не сделал для того, чтобы ему это не удалось. И для себя тоже ничего не сделал.

А так жить нельзя.

На поле дышалось легко. Земля, даже мерзлая, по-особому пахнет. Сладковато и горьковато одновременно. Чуточку затхло, влажно, болотисто, но в целом — вполне приятно. Этот запах знаком ему целую жизнь. Он знает, что его источником является геосмин. Органическое соединение, продукт жизнедеятельности отдельных видов микроорганизмов, живущих повсюду на планете. А еще слово «геосмин» означает буквально «запах земли». Ценная информация, когда тебе двадцать три года, а тебя только что выпустили под залог из СИЗО.

Бог его знает, как Стаху это удалось после нескольких недель молчания. Но когда умерла мама, то все как-то ускорилось. Поменяли адвоката, следаки стали внезапно лояльнее. Даже условия содержания улучшились — его поместили в отдельную и вполне сносную камеру, пока и вовсе не отпустили, что случилось очень быстро. О причинах этих перемен Назар предпочитал не думать. Подозревал, что Стаху удалось договориться с Балашом, но вникать не хотел. Кто кому и сколько башляет — не его ума дело и теперь казалось таким далеким… и ненужным, чего уж скрывать.

Выпустили и выпустили. На похороны не успел, маму мертвой не видел. Для него она все еще была жива. И казалось, через минуту выйдет из оранжереи, разбитой за домом, где она всегда ковырялась зимой. И голос ее слышал, раздававшийся то тут, то там по усадьбе.

Тоска вокруг все сжималась стальным кольцом и начинала душить. Потому и рвался из дома, не мог там находиться и при первой же возможности сбежал на волю, в лес, в поле, на шлях, проложенный среди полей и лесополос, чтобы отыскать самого себя в том мгновении, когда был счастлив. Еще недавно, прошлым летом, он был счастлив, а пришел к тому, что так, как живет, жить невозможно. И он не будет.

Наз опустился на корточки и коснулся земли, собрав несколько ледяных комьев в жменю. Подул на них и усмехнулся. Холодно. Чертовски холодно. Прямо как на душе с того момента, как Стах ответил на его вопрос, сказали ли Милане, в какую переделку он угодил.

«Назар, я передал. Она расстроилась, конечно, но, видимо, для нее эта история окончена, — чуть смущенно, не глядя ему в глаза, пробормотал Станислав Янович. — Видишь ли… мы и с Брагинцом пересеклись, у него знакомых куча, думал по твоему делу попробовать подступиться… так Сашка говорит, она уже несколько недель с каким-то парнем встречается, он даже к ней переехал, и они им очень довольны. Их круга хлопец. Просят не беспокоить… Не знаю, может, стоило еще раз с Миланой…»

«Не стоило! — оборвал его Назар. — Ничего не надо, спасибо. Так лучше, если… если все довольны».

Хорошо, что его тогда перевели в другую камеру. Как бы он вел себя среди людей, Назар не представлял. А так… можно было смотреть в потолок хоть сутками и знать, что никто не полезет. Несколько дней назад он не поручился бы за свою адекватность. Он и сейчас за нее не ручался. Потому и запрыгнул в «фиат», едва смыл с себя тюремный запах и разобрался с вещами. И уехал. Недалеко, к Бажану, но все-таки уехал, думая о том, что отныне всегда бы ехал куда-то, шел, не останавливался, вечно в пути и движении, пока не упадет без сил и не выдохнет уже насовсем все, что не дает ему жить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Бажан и Любця встретили его громкими вскриками радости и слезами, будто бы к ним вернулся кто-то самый родной, хотя никогда Назар родным им не был. Впрочем, их восторг многим походил и на восторг и немое обожание Марьи, шумно разрыдавшейся, едва увидала его в доме.

Они усадили его за стол и, пока Любця собирала ужин, Бажан растопил баню, чтобы хорошенько пропарить «блудного сына».

— Чтобы даже духу не было того, откуда ты явился! — заявил охотник, отходив его веником.

— Да я мылся вообще-то, я ж дома ночевал, — мрачно хохотнул Назар, заворачиваясь в полотенце.

— Вот Стах! Даже не предупредил, что ты возвращаешься!

— Думаю, он сам до последнего не знал. Да и лучше по факту про такое.

Бажан кивал и тащил его дальше. Ужинать. Разговаривать. Делиться переживаниями и Лянку поминать. С ними это было легко, куда легче, чем с родным дядькой, давившим своим присутствием и навязчивым желанием быть рядом. Назар не хотел уже никакого «рядом» от Стаха. В прошлом отдал бы все на свете за каплю внимания, а теперь отгораживался, стену вокруг себя строил, перегорел окончательно и выгорел дотла. Вместе со смертью мамы, которая ушла на тот свет, так и не узнав, что его все-таки вытащат. И так быстро, что и холм на ее могиле еще совсем свежий будет.

«Не вини себя, — сказал Стах. — Сердце у нее всегда было слабое, что угодно могло спровоцировать… да и она не лечилась как следует, все считала, что пронесет».

Назар послушно кивал, потому что утешение дядьке, похоже, было нужнее, чем ему самому, но при первом удобном случае спетлял к Бажану, туда, где легче дышалось. И где чувство вины словно бы отпускало. Его не могло не быть, этого чувства. Он ведь знал, что от него маме было сомнительное счастье. Скорее, лишний повод огорчаться.

— Как там Тюдор? — спросил он уже за ужином. — Соскучился капец.

Бажан неожиданно смутился и опустил глаза. Совсем как Стах, когда просил не винить себя в смерти Ляны.

— Он, видать, тоже соскучился. Тут народ приезжал, арендовали коттедж, хотели соколиную охоту. А ты знаешь, что меня твоя птаха слушалась через раз… улетел он, в общем. Не вернулся. Я уж как ни искал, а он не захотел возвращаться…

Сердце ухнуло, как в тот миг, когда он понял, что потерял Милану. И как тогда, когда ему сказали о смерти Ляны. Всего лишь еще одна нить оборвалась. Назар судорожно выдохнул, потянулся через стол за бутылкой, чтобы не так заметно, и проговорил:

— Ничего, это к лучшему… вольной птице — вольное небо.

— Они иногда возвращаются. Ты вот явился, может, он где-то над усадьбой носится, выглядывает. Ну и…

— Да все равно… лучше… я ж уеду скоро, дядя Бажан.

— Куда это еще? — воскликнула Любця, перемещавшаяся от плиты к столу и подкладывавшая им то мяса, то салата, то блинов, то еще чего.

— Учиться. В Левандов, наверное. Там факультет есть геологический. Я ж хотел, помнишь, теть Любця?

— Да помню, помню… И что ж это? Стаха бросишь?

— А у Стаха я все отладил, там теперь и без меня обойдутся. Все равно ведь… планировал, — Назар запнулся, но запинку его, кажется, никто не заметил. Болело внутри все. От всего болело. От Миланы, от Ляны, от Тюдора, от всех нитей, за которые можно было дергать, но которые оборвались. Но никто не видел этого, потому что те незримы. Лишь Бажан расплылся в широкой улыбке и одобряюще хлопнул его по плечу:

— Отлично ты все решил! Давно пора было! Когда планируешь-то? Экзамены ведь только летом? Готовиться надо.

— Да как со следствием что-то решится до конца, так и поеду. Дядя Стах говорит, что самое страшное — условный срок дадут, а с условным, вроде бы, поступать можно.

— Конечно, можно. Еще б не можно. План-то у тебя есть, где жить, на что жить?