Марина Светлая – The Мечты (страница 8)

- Чем кормят, Лена Михална? – уточнил Роман у истинной владычицы собственной берлоги в несколько сотен квадратных метров. Во всяком случае, она здесь проводила времени куда больше, чем он сам, изредка отсыпавшийся дома один-единственный день в неделю – в воскресенье.

- Полезным, - недовольно проворчала она. – Вы с прошлой недели изволили диету сменить и исключить животные жиры.

- Я? – ужаснулся Моджеевский.

- Вы. Потому, морковный фреш вам в помощь, сегодня ставим на Боде эксперимент.

- Так! Сворачиваем диету, готовим котлету!

- Вот и последствия, стихами заговорили. Тыквенную или баклажанную? – насмешливо поинтересовалась Лена Михална.

- Говяжью или какую там… Вы хотите, чтоб от меня единственный сын удрал?

- Хочу, чтобы последствия вашего развода немного рассосались, - хитровато улыбнулась домработница и, не дожидаясь взрыва, скрылась с глаз. А Роман, что-то нечленораздельно пробурчав, направился на поиски Богдана.

- Будет – вкусно! – решил он все-таки ответить задавшему вопрос ребенку. – Я только кофе пил еще. Но могу повторить.

- А ты чего это дома? – из вежливости поинтересовалось чадо, в то время как сам уже полностью был в телефоне.

- Законный выходной. Я решил попробовать… отдыхать. А вот почему ты примчался, ожидая, что я работаю, вопрос задачи.

Справедливости ради, Богдан и правда последнее время навещал его регулярно, в любой день недели, но при этом они удивительным образом мало пересекались. Либо Роман Романович находил его рюкзак посреди коридора, либо видел мельком, едва успевая здороваться. Это настораживало – все же бегал сюда Бодька с другого конца города. Машины у него пока не было – мал еще, а против шофера и автомобиля для семейных нужд, которого предлагал предоставить Роман, возражала Нина. Словом, на визиты к родному отцу это не походило, а какого черта он сюда носится, Моджеевский мог только гадать.

- У меня тоже выходной, а ты – законный родственник, - не стушевался сын.

- То есть, вроде как, поставить галочку: уважил старика. Так?

- Ну… - Богдан все же поднял голову от экрана, - ты же не против?

- С чего мне против быть? Какие планы? В кино пойдем? Или… - Роман задумался. Семнадцать лет. Чем он занимался с батей в семнадцать? Совершенно не помнилось. Может быть, потому что ничем? – Или хочешь я тебе… стройку покажу?

С – Супер. Зашибись план, Моджеевский.

Отпрыск вскинул на отца глаза, полные самой крайней степени удивления, и, чуть икнув, спросил:

- И че я там не видел? Лучший вид из окна!

- Ну… в общем, да. С видом на море было бы лучше, конечно.

Но иметь шанс смотреть по утрам на море, а не на чужие лифчики – это брать этаж повыше, а Рома в числе своих недостатков уверенно и совершенно спокойно признавал боязнь высоты. И если упираться окнами в чужие дворы – то какая разница в какие? К тому же, окна во двор все же предпочтительнее, чем на проезжую часть. Потому, когда после развода стал вопрос о том, что надо определяться с жильем, он, недолго думая, выкупил в собственном же «Золотом береге» целый этаж и слепил из него то, что слепилось, обратив к дороге, по которой гоняли все кому не лень, спортивный зал, кухню и рабочую зону, а спальни и гостиную выведя в сторону двора.

- Я тут подумал, - снова начал Роман, - может быть, ты ко мне переберешься? Было бы здорово. Места много, пляж близко. По утрам буду отвозить тебя в школу.

- Раньше ты меня не сильно в школу возил, - хмыкнул Богдан, - но я подумаю. Только мама, наверное, будет против.

- Мама будет… - поморщился Моджеевский, но решил не сдаваться и привел новый аргумент: - Но я тебе так скажу. Ты мужик, Богдан. Пускай привыкает. Вот уедешь в Лондон учиться в следующем году, что она тогда скажет? В конце концов, я тебе родной отец, и ты имеешь право! И я тоже имею.

- Какой, нафиг, Лондон? – вскинулся Богдан, и даже телефон полетел в сторону. – С чего я вдруг туда поеду?

- Там лучшие вузы мира. Хочешь, например, в Лондонскую школу экономики? Ее братья Кеннеди окончили.

- Не хочу! Я ж не Кеннеди!

- Ну то, конечно, слава богу, - пробормотал Моджеевский и задумался. Идея отправить сына учиться за границу не отпускала с момента его рождения. И вообще ему хотелось дать все самое лучшее, что может отец. Не так это все, конечно, должно было быть, но хоть как-то... И по этому поводу он решительно добавил: - Вот только не кажется ли тебе, что ты крайне переборчив? Я в твоем возрасте о таком даже не мечтал. А ты сходу – не хочу! Может, тогда Штаты?

- Ну нормально! – Богдан откинулся на спинку кресла, в котором сидел, и скрестил на груди руки. – Ты, как всегда, все за всех порешал. А я вот и в Штаты не хочу. В Австралию, на всякий случай, тоже не собираюсь. Мне здесь хорошо.

- Что значит, все за всех? – взвился Роман. – Это мама так говорит, да?

- А типа это неправда!

- Это – неправда. Она тоже решила за меня. И ты достаточно взрослый, чтобы это понимать, Богдан!

- Сами разбирайтесь, - буркнул сын. – А в Лондон или куда там – не поеду.

- Слился! – констатировал Моджеевский и плюхнулся возле сына, уныло вздохнув. С некоторых пор он окончательно перестал понимать собственных детей. До дрожи боялся этого отдаления и понимал, что оно неминуемо: они взрослеют, они больше не живут с ним в одном доме, у них какая-то там своя жизнь, на которую он теперь не имеет никакого влияния, кроме финансового. А в свете того, что оба, и дочь, и сын, остались с Ниной после развода – даже авторитет не включишь. Настоишь на своем – сразу во враги запишут, а такой расклад его не устраивал, хотя был очень удобен его бывшей. Даже выгоден.

Явное подтверждение этой мысли он имел удовольствие наблюдать прямо сейчас и прямо перед собой.

- Потому что не хочу валить заграницу? – с вызовом спросил Богдан. – А как же там патриотизм всякий и прочая лабуда? Предки, вроде как, этому должны учить потомство.

Роман приподнял бровь и усмехнулся. «Патриотизм и прочая лабуда» – это сильно.

- То есть, ты сейчас митингуешь с полным осознанием долга перед страной? А в армию собираешься?

- А может, я военным по жизни быть собираюсь.

- И во главе моей компании мы Танюшку поставим, пока ты будешь в генералы пробиваться?

- Танька в математике вообще не шарит, так что это вряд ли.

- И на кого старому больному отцу надеяться?

- Продашь бизнес, бабло разделим поровну.

- В таком случае, предлагаю нагреть Таньку и слегонца урезать ее долю, раз у нее с математикой все плохо. Так что, Романыч? Теперь ищем престижную военку? В столице, раз воспитываем патриотизм?

- Па, давай я сам, - Богдан схватил брошенную трубку, разрывавшуюся до этого момента всеми возможными звуками – от мессенджеров до мелодии входящего звонка. – А то ты как-то поздно спохватился. Если было так интересно мое будущее, надо было заниматься им, а не разводом с мамой.

Роман снова молчал. Телефон продолжал орать, и это нервировало. Еще больше нервировали упреки. К сожалению, справедливые, но справедливые лишь отчасти. Как это высказать он не знал, и все ему казалось, что какой-то большой, настоящий разговор с Бодькой ему предстоит впереди. А это все так... когда-нибудь он должен понять.

- Я не занимался разводом с мамой, - наконец сказал Моджеевский, положив ладонь на руки Богдана, сжимавшего смартфон. – Вернее не так... Все получилось ужасно глупо, и однажды ты наверняка столкнешься с похожей ситуацией, и только от тебя будет зависеть, стоит ли гоняться за разбитым.

Ответ он получил вполне предсказуемый, со всем присущим юности максимализмом:

- Я никогда не поступлю так, как ты, - заявил сын, освобождаясь от его руки. – Надо быть честным.

- Развод – это честно, Бодь.

- Между прочим, мне мама все рассказала про твою честность, - съязвил сын.

- Имела право. Мы никогда не обсуждали, что эта тема под запретом, - справедливости ради, они с Ниной вообще ничего не обсуждали с тех пор, лишь орали друг на друга, а потом стали общаться через адвокатов, только говорить об этом Богдану определенно не стоило. – Но о загранице подумай, пожалуйста. У тебя практически неограниченные возможности и полный карт-бланш.

- Подумаю, - с явным видом Кутузова, сдающего Москву, проворчал Богдан и наконец нетерпеливо уткнулся в экран смартфона. Туда же невольно скосил глаза и Роман. Не нарочно, просто так уж получилось. И лишь потому не сразу осознал увиденное.

«Ю» красноречиво сообщал ему единственный кириллический символ, обозначавший контакт.

«Ю» - это вообще что такое?

- Ну у вас и клички уже пошли!  Совсем обленились что-то приличное придумать, - хохотнул вдруг Роман Романович и неловко потрепал кудрявую башку любимого, пусть и нахохлившегося от недовольства отпрыска.

- Какие клички? – непонимающе переспросил тот.

- Ну вот же, - отец кивнул на трубку. – Ю! Это как? Юрий? Юстас? Гай Юлий Цезарь? Или басурманское You – в смысле ты?

- Блин, лучше б не приходил, - буркнул Богдан под нос. – Включил свой режим «папаши» в фулл-версии, - и неожиданно снова вскинулся, выставив заранее для защиты все свои колючки: - Ее зовут Юля! Родители так назвали. И батя у нее – мировой!

В этом месте у Роман Романыча сошлись наконец пазлы, именуемые «Бодька вырос». В смысле, что сынишка уже у него давно не подросток, он некоторым образом догадывался, но как-то так неожиданно оказалось, что мальчик – взрослеет. И если до Бодькиных пятнадцати лет он еще так-сяк ввиду занятости, но все же участвовал в его жизни, сейчас вдруг выяснилось, что у мальчика какая-то Юля, а значит, самое интересное он все-таки пропускает. И неважно, сколько потом у него будет этих самых Юль. Может быть, и эта не первая, но зато у нее «мировой батя». И еще он не хочет в Лондон. Вероятно, по той же причине. В смысле – не из-за бати, а из-за Юли.