Марина Светлая – The Мечты. Весна по соседству (страница 45)

- Да я тебя!.. – заорал Филиппыч, уже реально сорвавшись с цепи и рванув к дамам, которые бросились врассыпную не хуже кошек.

- Евгений Филиппыч! – раздалось не так громко, но значительно авторитетнее, в лучших традициях славноизвестной госпожи Хоботовой.

И его реакцию просто надо было видеть!

Прораб моментально изменился в лице, куда только делась вся свирепость! Замер в броске, будто зависнув в воздухе, а после изменил траекторию своего движения и повернулся к милой его сердцу Кларочке.

- Да, Клара Аристарховна? – мягко спросил он, как если бы бросился выполнять команду «К ноге!»

- Иди домой и ставь греть борщ, - отозвалась ласково Кларка и зыркнула на Чернышеву: - А ты, Надька, учти. Доцентик, конечно, не «кто попало», да только Макаровна его в зятья себе приметила, и ваши с ним «чаепития» не понравятся ой как многим!

- Она себе в зятья нового соседа приметила, потому совершенно не понимаю, о чем ты говоришь! – хмыкнула Надька, за рукав уволакивая Раису Антоновну на свое крыльцо. – А чай пить с кем хочется никому не возбраняется!

- Борщ жрать тоже! Так что брысь отсюда! – напоследок рявкнул Филиппыч, и обе дамы торопливо скрылись в подъезде. А он сам повернулся к Кларе и уныло спросил: - И не надоела тебе такая жизнь, Кларочка?

- Бухан без меня совсем загнется, - вздохнула в ответ его сердечная боль.

- Дык я тоже загнусь... Я ж тебя насовсем хочу, навсегда, а выходит, что эти кошелки правы. Живем с тобой как попало... людям в глаза стыдно смотреть.

- Люди пусть за собой следят! – вспыхнула героиня Тихоновского романа, но тут же снова заворковала: - Идем обедать. Еще пироги будут – я тесто ставила. Что-нибудь придумается…

- Придумается, - мрачно кивнул Филиппыч. – Вот бы его цирроз доконал, тогда бы сразу придумалось...

И с этими словами поплелся домой. В смысле – к Бухановым домой.

- Филиппыч! – кинулась за ним Клара. – Не вздумай! Он же как ребенок! Женя!.. Не вздумай ничего, слышишь…

Тихонов слышал. Кроме него Кларины причитания слышала вездесущая мадам Пищик и бесчисленное кошачье братство, довольно начищающее мордочки после еды.

А весьма в скором времени о приключениях Евгения Филипповича услыхали и у него на работе, причем самым скандальным образом, когда в один распрекрасный (в кавычках) солнечный день, наполненный весенней не по календарю, а по причине южного климата капелью и пением птичек во всех пригодных для этого занятия местах, по юридическому адресу строительного предприятия, принадлежавшего «MODELITCorporation», пришла бумага, в которой значилось, что на гражданина Тихонова Е.Ф. заведено целое дело по статье угроз убийством или причинением тяжкого вреда здоровью гражданке Ковтонюк Раисе Антоновне, когда она находилась при исполнении служебных обязанностей на территории архитектурного памятника. Точнее сказать, кроме указания статьи и запроса личного дела, там более ничего не значилось, но остальное разузнали довольно быстро – городок-то маленький.

Шуму было!

Новенькая главная кадровичка (именовавшаяся директором по персоналу) чуть в обморок не грохнулась. Сорока нет. Вся из себя звезда. Энергичная. Дурная. И понятия не имевшая, что Филиппыч – лицо неприкосновенное, поскольку обласкано высшей властью, можно даже сказать – самой наивысшей. Генеральным директором и владельцем контрольного пакета акций вышеуказанной корпорации. Поэтому по собственному незнанию и некоторому скудоумию (ну не додумалась поинтересоваться!) эта перепуганная особа, вопившая на весь отдел, что не позволит, чтобы на предприятии работали уголовники, не придумала ничего лучше, чем уволить бедолагу Филиппыча задним числом.

И вот тут-то попала впросак, поскольку после истории с так и не воплотившимся музеем в башне Гунинского особняка, гендир Роман Романович велел все, что связано с отреставрированным объектом, независимо от ценности информации, передавать ему лично. Контролировал. Держал на карандаше. Тосковал себе втихомолку, как считала его смышленая секретарша, которой он так и не позволил себя утешить. И ослушаться его, даже чтобы притупить душевную боль любимого начальника, она не смела. Потому едва прослышала о судьбе Филиппыча от теток в бухгалтерии, шумно обсуждавших расчет задним числом, тут же рванула к кадровичке за бумагами, после чего водрузила все это безобразие перед Моджеевским и провозгласила:

- Наш Филиппыч в Гунинском особняке тетке из ЖЭКа морду набил!

- Как это морду набил? – опешил вот уж вторую неделю невменяемый начальник и даже снял очки, явив миру совершенно безжизненные глаза, державшиеся открытыми только за счет галлонов выпитого кофе, будто бы он, в самом деле, решил посадить себе сердце. Но тут смекалистая Алёна быстро сообразила, что так дело не пойдет, и вместо эспрессо бодяжила ему американо, щедро разбавляя густую жижу водой, а то и вовсе – молока туда подливала и подсыпала сахар. Поначалу боялась страшно. Прямо до смерти. Но когда в первый раз принесла ему сладкий и слабый кофе с молоком, в его холодных и теперь всегда уставших глазах неожиданно потеплело, и он выпил принесенное, не сказав ни слова. Откуда ей было знать, что в этот самый момент господин Моджеевский вспоминал, что сладкий и с молоком любит Женя.

За прошедшее время он сбросил килограммов пять, дела с аппетитом обстояли не лучше, чем со сном. Но если бессонница его просто мучила, то поесть он забывал, а это уже признаки раннего склероза. Жить стал на работе почти безвылазно. Пару раз придумывал поводы сгонять на Молодежную и поговорить с Женей еще, будто бы ее решение выйти замуж можно было изменить. Если уж она на непонятные отношения Юраги с собственной сестрой глаза закрыла, то что об остальном рассуждать.

Впрочем, именно необходимость раскрыть Жене глаза на этого прохвоста иногда казалась Моджеевскому не худшей причиной снова явиться пред ее ясны очи. Но для этого у него было маловато информации. Во-первых, свистопляска с Юлькиными постами в Инстаграме прекратилась аккурат после Нового года. Ромка проверял. Во-вторых, в более ранней биографии Юраги ничего подозрительного обнаружено не было, а уж Моджеевский-то ее вдоль и поперек изучил.

Кроме прочего, теперь, по прошествии времени, их с Бодькой подозрения уже казались и ему самому нелепыми и надуманными, поскольку Женя точно вела себя так, будто бы Ромкины предупреждения совершенно не имели смысла.

Это странно – быть самым влиятельным человеком в городе, но при этом не иметь возможности увидеть всю картину целиком, а по кускам та выглядела чем-то вроде полотна позднего Пикассо. Вот и приходилось довольствоваться... запросом из полиции.

Словом, Алене повезло. Филиппычу – вряд ли. Это же на Филиппыча уголовщину завели за попытку убийства, а не на нее.

Поэтому она сейчас хлопала ресницами и глядела на обожаемого шефа. 

Обожаемый шеф вернул на нос очки и ознакамливался с предъявленными ему документами, включая заявление по собственному желанию, которое Тихонова вынудили написать, и все сильнее прозревал.

- Погодите-ка! – выдал он минут через пять. – Тут же речь только об угрозах! Никто, получается, не пострадал?

- Ну получается! Но сам факт! – печально вздохнула Алена. – Говорят, и свидетели инцидента есть.

- Свидетели – это плохо. Абсолютно лишние люди. Надо бы с ними поработать...

- Мне передать дело Арсену Борисовичу?

- Передайте, а этого удальца, будьте любезны, отправьте ко мне.

- А приказ?

- А приказ, Алёнушка... в печку. Нет у нас такого приказа.

- Как скажете, Роман Романович, - закивала Алёнушка и ломанулась выполнять поручения начальства, весьма довольная тем, что этот робот хотя бы немного оживился. А потом ей прилетело из кабинета: «И кофе сварите! Покрепче! Мне и этому балбесу!» - и она поняла, что радость ее была преждевременной. Посадит себе ее придурок сердце. Точно посадит. А все змея с Молодежной виновата!

Еще спустя двадцать минут господин Моджеевский и две чашки кофе встречали прораба Тихонова в начальственном кабинете. Без улыбки и по всей строгости.

- Ну и как это понимать, Евгений Филиппович?! – рявкнул Роман, из-подо лба глядя на собственного лучшего работника.

- А что тут понимать, - кисло промямлил прораб, усаживаясь на стуле и не глядя на это самое рявкающее начальство. – Все беды от баб, - Филиппыч замялся ненадолго и еще более кисло добавил: - И без них никуда.

Если бы в это время он обратил внимание на физиономию Моджеевского, то имел бы удовольствие наблюдать, как того перекосило. Но с удовольствием не сложилось. И едва справившись с собой, Ромка уточнил:

- Ты ж, вроде, развелся сто лет назад?

- Та-а-а… - Филиппыч махнул рукой и вздохнул. – Встретил я тут… в особняке этом Гунинском. Еще когда забор двигали…

Моджеевского перекосило еще сильнее. Прямо даже передернуло.

- Понима-аю, - протянул он и кивнул для пущей убедительности. – И это ты ее того... этого? Довела?

- Вы что! – вскинулся Тихонов. – Роман Романыч! Бабы – дуры, конечно, но это ж последнее дело! Там другое… Наговорил я всякого в сердцах… Просто, Клара котов любит, а им не нравится. Эта, из ЖЭКа которая, «санитария» орет. А другая стала на мужа Клариного намекать… Кудахчут и кудахчут, ну я и не сдержался. Ай…

Прораб снова махнул рукой и, замолчав, уставился в пол.