Марина Светлая – The Мечты. О любви (страница 9)

— Ну, спокойной ночи, — попрощался Богдан.

— Спокойной, — отозвалась она и отключилась, не позволяя себе сказать что-то еще, хотя очень хотелось. Но что ни скажи — всего так мало и все так нелепо.

И все перевернулось с ног на голову. Абсолютно все. Включая незыблемую уверенность в том, что она делала все, что могла, и что это было правильно. Ошибками оказались совсем другие вещи. И даже земля изменила ей, уходя из-под ног, когда она поднялась из старенького потертого кресла в комнате, которую определила своей.

Мигрень ее добила. Пришлось лечь. И долго-долго смотреть на изрядно потрепанные и увядшие цветы в старенькой вазе, найденной в допотопном серванте. Странно это — оказаться один на один с собой, когда больше всего, выходит, боишься именно этого — быть одной. Сейчас даже смешно вспоминать, как она воевала за то, чтобы Богдан оставил ее в покое, за то, что ей нужно время, за то, что она хочет разобраться в себе.

Разобралась.

Снова негромко рассмеялась и вдруг подумала, как по-идиотски, должно быть, выглядит в Бодькиных глазах. Ведь до сих пор еще до конца не осознала. И неизвестно, когда осознает. У них общий сын. Андрей — их общий сын. Подумать только, господи!

Интересно, он сам-то хоть понимает или все еще далек от того, чтобы охватить то большое, просто огромное, что из себя представляет новый фрагмент этого мира, открывающий его совсем с новой стороны? Юля и сама не знала, как подступиться. Под каким углом смотреть, с которого можно прикоснуться. У них общий сын. Они оба недооценили того, как может подшутить над ними, заигравшимися, жизнь.

И все же, получив на руки результат, поставивший хоть какую-то окончательную точку, она почувствовала некоторое облегчение. Похрен, что будет завтра. Похрен, что никакую голову ни в какой песок она совать не собирается — та слишком болит, чтобы эдак с ней непочтительно. Похрен даже то, что ее готова или потенциально готова пришибить куча мужиков из ее окружения. У них с Богданом — общий сын!!! И черт его знает, как это получилось. Сейчас она об этом думать не способна совсем.

Следующим, что сделала Юлька, это переслала Женьке письмо из клиники с результатами теста и добавила от себя: «Можешь сказать Роману, если Богдан еще не обрадовал».

А потом отрубилась, пока в очередной раз ее не разбудил Андрей, шумно удивлявшийся, как это так — мама заснула раньше, чем уложила его. Пришлось исправляться. Вести себя нормально. Обыкновенно. В то время как хотелось обхватить мелкого обеими руками, прижать к себе и вообще не отпускать никуда и никогда — потому что завтра наступит неизбежно, и ей придется решать, как жить.

«Завтра» настигло ее в действительности уже в тот же вечер. Ожидаемым, но неожиданным. В одиннадцать подбросило на месте. Андрюшка спал у нее под боком — вторую ночь не хотел ложиться отдельно, да она и не смогла сама отлепиться от него. Пока они заново привыкнут, что теперь самостоятельные и совсем в другом месте.

На тумбочке разрывался входящим звонком телефон. Юлька потянулась к нему, чтобы убрать звук, и сдавленно охнула. Этот бесконечный день должен был закончиться именно звонком Ярославцева. Им он и заканчивался.

Потому вылетая из комнаты в коридор, чтобы не разбудить Царевича, Юлька даже не пыталась глубоко дышать — без толку. Она прикрыла дверь и приняла вызов.

— Твою мать, ты где? — раздался из трубки вопль возмущенного супруга.

Перепуганное «у п-папы» чуть не сорвалось с ее губ, когда в черепной коробке, внутри которой все еще болело и пульсировало, прозвучало язвительное Бодино: «Голову в песок». Она прислонилась затылком к двери, прикрыла глаза и строго сказала:

— Не ори! У меня запасной слуховой системы нет. Ты приехал, что ли?

— А ты сама как думаешь? — продолжал разоряться Ярославцев. — Да, я приехал. И бл*! У меня слов нет. Где ты, я тебя спрашиваю! Что вообще это все значит?!

— Если бы ты сообщил мне, что приедешь сегодня, наверное, я предупредила бы тебя, что все это значит, — проговорила Юлька и сама удивилась, как спокойно и отстраненно звучат ее слова. А потом вдруг поняла — а ведь правда. Это и есть то самое, что она никак не могла высказать. Что не получалось сформулировать до самого конца. Дело ведь не только в том, что Богдан всегда здесь, где сердце колотится. Дело в том, что Димы нет вообще нигде. Ни в реале, ни в телефоне, нигде. И уже давно. Вопрос в том, был ли.

— Охренеть! — ошалело выдохнул все еще муж. — То есть это я виноват, что, вернувшись домой к семье, эту самую семью дома и не обнаружил. А не ты, втихаря собравшая шмотки и свалившая неизвестно куда.

— Успокойся! Я у отца! — что ж, почти правда и наверняка должно послужить хорошим сдерживающим фактором. — Говорю сразу, возвращаться не собираюсь. И я не хотела, чтобы ты пустую квартиру обнаружил, а рассчитывала, что ты позвонишь. Ты этого сколько не делал? Недели две? И пятый день ни слова в сообщениях. Я всегда уважала твое право на личное пространство, но о том, что приедешь, мог бы как-то сказать заранее, чтобы не вышло того, что вышло.

— Это смахивает на пошлый анекдот, когда возвращается муж из командировки, — хохотнул Ярославцев.

Если бы он знал, насколько прав, наверное, так не смеялся бы.

— Я завтра приеду, и мы поговорим, — помрачнев, сказала Юлька. — В котором часу тебе будет удобно?

— Да похрену! Когда приедешь, тогда и приедешь. Сделал, блин, сюрприз любимой жене.

— Тогда я утром… К тебе или где-то встретимся?

— Ну да, по набережной прогуляемся, в кафешке посидим, — съязвил Яр. — Юлян, ты в своем уме?

— Хорошо, я приеду к тебе. Отвезу Андрея в сад и приеду.

— Ну-ну! — хмыкнул напоследок Дима и отключился.

Это дурацкое «ну-ну» будто бы сорвало ей предохранители и заставило шумно выпустить из легких воздух и осознать: да и черт с ним. Чего она так боялась раньше? Давно надо было.

Юлька еще некоторое время постояла в коридоре, успокаивая шумное дыхание, а потом вернулась в кровать. Эта ночь обещала стать бессонной. Она улеглась с краю дивана, протянула руку, чтобы дотронуться до Андрюши. Тот был теплым и мягким. Сгусток энергии, которая сейчас спала. И, наверное, именно он делал ее смелой. Всегда, пусть Бодя и считал, что она трусиха.

Глупо было бы верить, что она совершенно не допускала мысли о том, кто отец Царевича.

Правда, очень глупо.

Тогда, в самом начале, в самый первый день, когда Моджеевский оставил ее одну в гостиничном номере, а она не понимала, растерянная и дезориентированная, как ей жить дальше после того, что натворила, она еще не в полной мере осознала, что совершенно, категорически не готова принять ни своей измены, ни своей реакции на нее. Она ведь не просто изменила, а изменила, получила удовольствие и не раскаивалась в этом. Того, что было с Богданом, она никогда, ни разу, ни на десятую долю не испытывала с мужем, который был ее первым мужчиной и которого, Юлька в это верила, она любила. Ужасно с моральной точки зрения. Да вообще с любой точки зрения — ужасно. Но она не раскаивалась. И, наверное, если бы вернулась обратно, то попыталась бы объяснить это Богдану. И может быть, тогда он не ушел бы так резко и так окончательно, напоследок почти что оскорбив ее.

Потом, прямо в то же утро, Юлька сбежала домой, едва позавтракала, гораздо раньше других гостей, потому что сил видеть Моджеевского и дальше у нее просто не было. Чувство вины было странным — не за то, что совершила, а за то, что не раскаивается. Она называла это про себя закрытым гештальтом, ставшим в какой-то степени травмой еще в юности, но вряд ли это ее оправдывало. А вот вернувшись в столицу, в их с Димкой квартиру, наконец, начала переваривать случившееся, все сильнее приходя в ужас от самой себя.

И будто бы назло своим чувствам с особым рвением взялась исполнять супружеский долг, бегая вокруг Ярославцева так, как не бегала все время их знакомства. Она ластилась к нему, всячески угождала и, наверное, проявляла инициативу в постели куда чаще, чем они оба помнили про нее. Будто бы намеревалась искупить то, что натворила. Дима офигевал от происходящего, радовался и всячески поощрял. И как-то совершенно незаметно их интимная жизнь заиграла новыми красками, которых прежде не было. Даже для нее, хотя до всей этой истории с Богданом она считала себя не очень страстной, даже скорее холодной. И Ярославцев иногда пенял на это.

А тут нарадоваться не мог. Да она и сама… привыкала. И думала, что все входит в нормальное русло.

Правда долго это не продлилось. Закончилось с положительным тестом на беременность и началом токсикоза. Потом стало просто не до секса. И даже не до Германии — командировка ее благополучно сорвалась по состоянию здоровья.

Закрадывалась ли ей мысль о том, что ребенок может быть от Моджеевского? Из-за сроков такое предположение не могло не возникнуть, и Юльку каждый раз ледяной пот прошибал, едва подобное приходило в голову. Она не спала по ночам и не знала, тошнит ее сильнее по естественным причинам или от страха, что ребенок и правда может быть Бодин. Как тогда все это разруливать? Она ведь не смогла бы молчать. Пришлось бы всем признаваться. А как признаться в подобном?

Это же все равно что голову добровольно на плаху. Обидеть, уничтожить Димку. Разочаровать папу. И еще неизвестно, как сам Бодя к этому отнесся бы, если бы вдруг оказался отцом. Одно дело — встречаться с женщиной, что он предложил ей, растревоженной и запутавшейся, в то утро, и совсем другое — получить ребенка, которого уж точно не планировал.