Марина Светлая – The Мечты. О любви (страница 10)

Но что может значить одна ночь против десятков ночей с мужем? Вероятность была настолько невелика, что Юля продолжала молчать, удерживая саму себя от каких бы то ни было лишних действий.

Да и срок, как выяснилось на приеме у врача, был двумя неделями меньше, чем если считать от даты Жекиной свадьбы. А потом, уже очень скоро, эти тревоги резко выместились переживаниями за Андрея — с каждым скринингом и с каждым днем проблем все добавлялось, и врачи честно предупреждали, что риски не выносить плод огромны. А Юля и думать забыла о том, чего боялась раньше. Теперь страх стал огромный-огромный, как земной шар, и заслонял собой все прочее, что еще накануне имело значение. И чтобы преодолеть этот страх, нужно было стать смелой. Андрюша всегда придавал ей смелости. Даже когда еще не родился.

С отцовством окончательно все стало на свои места в роддоме.

Ярославцев взял сына на руки, долго вглядывался в его мордашку, а потом объявил, что мелкий — копия его матери. «Ты только погляди на этот лоб! А нос! Точно мама!» — вещал супруг, счастливый и довольный. И благодарный.

В той старой истории она поставила точку. Димкин. Похож. И слава богу.

А теперь все это — куда-то в песок. Тот самый, в который, по Бодиному мнению, она должна была сунуть голову.

«Ну вот и увидишь!» — мысленно грозила ему Юлька, уже засыпая, промаявшись почти до утра. А когда проснулась — не сразу вспомнила. Пробуждения были хуже всего. Пока еще придешь в себя и поймешь, что в этом мире все с ног на голову!

Это немного подкашивает самые решительные намерения.

Впрочем, войти в очередной круг самобичевания она себе не позволила, настроенная сегодня внести ясность в свою довольно беспорядочную жизнь. И это вовсе не отменяло привычного распорядка. Встать пораньше. Негромко включить музыку на кухне. Приготовить завтрак. Разбудить Андрея и накормить.

Собраться.

Собрать себя.

Отвезти сына в сад. А потом — как на Голгофу. Туда, куда они несколько месяцев назад въезжали с Димой, вернувшись в Солнечногорск, чтобы начать новую жизнь в старом и родном городе их детства.

Машину припарковала под раскидистым кленом, где оставляла ее всегда. Сегодня здесь она планировала оставить ее уже насовсем.

Отпирать своими ключами не решилась. Все-таки это был Димин дом и больше уже не ее. И потому вдавила кнопку звонка, прислушиваясь к звукам внутри.

Дверь открылась не сразу. Не до конца бывший благоверный явил себя Юлькиному взору в самом домашнем виде — лохматый, небритый, в спортивных штанах и с голым торсом. Она лишь вздохнула и проговорила сакраментальное:

— Привет!

Ярославцев хмыкнул и отошел в сторону, пропуская ее в квартиру. Куда она и вошла решительным шагом, игнорируя то, как зудит под ложечкой. Она взрослая женщина. К тому же очень сильно накосячившая женщина. Она все решит сама.

— Ты только встал? — зачем-то спросила Юля.

— Я вообще не ложился, — заявил Димон, устраиваясь в старом кресле, тихонько скрипнувшем под его весом. Закинул ногу на ногу и принялся разглагольствовать: — Беспокоился о собственной жене. Как она там без меня. И с какого перепугу она вдруг без меня-то. Ну давай объясняй, я слушаю.

— Две недели тебя интересовала только работа, потому я решила, что как там я — тебе, в целом, все равно, — пожала Юля плечами. Она прошла за ним в комнату. Но в кресло падать не стала. Устроилась на стуле напротив него.

— И стоило из-за такой фигни сваливать? Будто я первый раз в командировку уехал. Ради нашей семьи, между прочим.

— Я не только из-за этого, Дим. Я тебя не люблю.

— Давно? — ухмыльнулся он.

— Не знаю, — глупо стушевалась Юля, понимая, что у нее нет ответа на этот вопрос. Есть лишь предположение, что годами она обманывала себя. Но тем не менее, чуть вздернув подбородок, проговорила: — Более того, у меня есть основания подозревать, что ты меня тоже не любишь.

— Как ты мастерски перевела стрелки, — медленно проговорил Ярославцев, покачивая босой стопой. Его лицо становилось хмурым. — А я не собираюсь давать тебе развод. В конце концов, у нас ребенок.

— Я не перевожу стрелки, Дим. Я пытаюсь обосновать тот факт, что нам нечего делать друг возле друга. И ребенок… он тут уже ни при чем. Ты же даже по нему не скучал, так? Иначе… иначе звонил бы. Помнишь, мы с папой созванивались постоянно. Я понимаю, что все люди разные, но две недели… ты ведь не скучал, правда?

— Не начинай!

— Не начинаю. Я пытаюсь… закончить. Тебе придется дать мне развод, потому что все это больше не имеет смысла.

— То есть две недели назад имело смысл, а теперь перестало, так? — повысил голос Ярославцев. Подхватившись с кресла, он навис над Юлькой. — Вот так бац! — и развод.

Она задрала голову и посмотрела в его злое лицо. Нужно было сказать. Нужно было прямо сейчас сказать, пусть он рассвирепеет, но покончить со всем разом, пока смелость есть… Она глубоко вдохнула и шагнула в эту пропасть:

— Эти обстоятельства были и две недели назад, и два года назад. Я тебе изменила. Андрей не твой.

Ярославцев завис, переваривая услышанное. Черты его смазливого лица, вслед мыслям, медленно кривились, а глаза сузились и, без преувеличения, наливались кровью.

— Ты совсем ох**ла? — выплюнул он и замахнулся.

От неожиданности Юлька отшатнулась в сторону, и ее глаза, напротив, сделались огромными.

— Только попробуй! Мало не покажется! — вскрикнула она.

Дима хмыкнул, но руку опустил.

— Это ты мне еще и угрожаешь? — рявкнул он и, больно ухватив Юлю за плечи, встряхнул. — Ты мне рога наставила, ты мне чужого пацана подсунула, и еще и угрожаешь? Ты что, бл***, о себе вообще вообразила?

— Ничего! Ничего, кроме того, что отец Андрея — Богдан. И ему вряд ли понравится, если я побитая от тебя выйду. Отпусти!

Вытаращив на Юльку глаза и не ослабляя хватку, Ярославцев крякнул и вдруг громко заржал.

— Незамысловато, однако, — проговорил он сквозь собственный хохот. — То есть сначала он тебя тупо трахает, а потом ты притаскиваешься ко мне. Ну так давай, жена, исполняй супружеский долг! Покажу тебе, как я скучал.

Оборвав смех, он резко схватил Юльку одной рукой за шею, а второй принялся ловко расстегивать пряжку ремня на ее джинсах.

— Ты с ума сошел? Прекрати! — взвизгнула она, отбрыкнувшись ногами и совершенно не веря в то, что это может быть на самом деле. Стул полетел в сторону, а Юлька — на пол, больно долбанувшись затылком. В глазах потемнело, но почему-то в голове глупо крутилось, что если где-то останутся синяки и это заметит Моджеевский, то все точно закончится статьей уголовного кодекса.

Димон стоял над ней, сунув руки в карманы.

— Да нужна ты больно, — презрительно бросил он. — Из тебя не то что шлюхи, жены порядочной и то не вышло. Пошла вон отсюда.

Кровь прилила к вискам — не от удара, не от неожиданности, а от сказанного им в этот момент. Запульсировала внутри, не давая сосредоточиться. Так глупо было надеяться, что получится остаться людьми, считать Диму способным не унизить их обоих этой мерзкой сценой, что сейчас она смотрела на него снизу-вверх и не узнавала ни его, ни себя. И в то же время сознавала, что он прав. Прав — ни черта не вышло. Не разгрести всего, что натворила. И ничего уже не исправить.

Юля тяжело поднялась. Поставила на место стул и, предприняв еще одну попытку, хрипло проговорила:

— Я не знала, Дим. Я только несколько дней назад узнала. Называя Андрея твоим — я тебя не обманывала, потому что я сама… долго не понимала. Я виновата перед тобой, ужасно виновата, но давай как можно скорее разведемся… так будет лучше.

— Как будет лучше, я сам разберусь, — сказал Ярославцев и отчеканил: — Пошла. Вон.

Она кивнула. Что ей еще оставалось?

Вынула ключи от машины, положила на журнальный столик. И молча вышла, будто из нее выпустили все оставшиеся силы. Зато голова не в песке.

Не привык прятать голову в песок и Яр.

Клокотавшая в нем ярость искала выхода. И нашла.

Стул, который Юлька оставила за собой, он резко схватил за спинку и швырнул на другой конец комнаты.

От этого не отпустило — только скрутило еще сильнее. Изнутри прожигала желчь. И ненависть. И желание отыграться. За рога. От кого рога, господи! От Моджеевского?!

Через полчаса Ярославцев обнаружил себя сидящим в машине и заводящим двигатель.

Радио — погромче, чтобы не думать. Взгляд в зеркало заднего вида — глаза все еще налиты. Желанием убивать. В остальном — Яр как Яр. С иголочки.

В здание «MODELIT» он влетал, уже в целом разбирая дорогу. Даже мог бы сказать, что контролирует себя. А вот в приемной не удержался от язвительного замечания в сторону секретарши, предложившей подождать, пока у Богдана Романовича закончится планерка:

— Кофе не буду, у вас он так себе получается.

— Тогда чай, — невозмутимо ответила Алена и принялась хозяйничать у кофемашины.

Пока ждал, думал — по стенам ходить начнет. «Отец Андрея — Богдан», — непрекращающимся рефреном крутилось в его голове, вслед за ложкой, которой он помешивал сахар. За последние десять лет — первый раз сладкий чай, и то по недосмотру. Хотелось вылить его на голову секретарше, деловито сидевшей за компьютером и, возможно, даже работавшей.

«Отец Андрея — Богдан». Пацан, которого он растил как своего и которым он гордился совершенно искренно — Юльке его сделал Богдан. Когда, черт подери, успел только!