Марина Светлая – The Мечты. О любви (страница 28)
— Бери круче, — рассмеялась Акаева. — Я очаровала его жену. Она главный редактор проекта. Она сказала, что я химичу даже с тумбочкой.
— То есть, она не против, что ты химичишь с ее мужем? — присвистнул Яр. В ответ Алина пожала плечами, а он тут же уточнил: — И как это Моджеевский тебя только отпускает черт знает куда, да еще и к Егор Андреичу?
И затаил дыхание, дожидаясь ответа и впиваясь в каждую секунду ее паузы — чтобы видеть, как неуловимо меняется лицо. Понять бы еще, что это значит.
Осмыслить не успел. Пауза была короткой.
— Ну, во-первых, Богдан отпускает меня работать, — принялась пояснять Алина с самой нежной из своих улыбок. — Он и сам занят, ты это прекрасно знаешь. Во-вторых, он достаточно мне доверяет, чтобы не переживать из-за Лукина. В-третьих, это Моджеевский мне посоветовал попробовать силы на «Центральном». Не удивлюсь, если он и прохождению кастинга посодействовал. Богдан бывает очень щедр к тем, кого любит.
— Любит? — усмехнулся Ярославцев. — Не обольщайся, Моджеевский любит только себя.
— И в-четвертых, — не слушая его, перла будто танк Акаева, — сам-то Лукин давно и счастливо женат.
— На своем редакторе?
— На своем редакторе. Так что при всех этих вводных — сенсации не получится. Моя будущая работа — это только работа. Ничего больше.
— Если не считать, что ты уедешь и вряд ли это хорошо скажется на твоем романе со всемогущим Моджеевским.
— Говорят, разлука на пользу отношениям. Тоска по партнеру делает острее… половую жизнь.
— Будете болтаться между городами?
— Да тут несколько часов пути. И у Моджеевского теперь крупный проект в столице. Он практически поселится там.
— То есть у вас все хорошо?
— Естественно, Димочка. И будет еще лучше, когда ты подпишешь мое заявление.
— И прощальный секс мне опять не обломится? — спросил Ярославцев и расхохотался, глядя на ее округлившиеся глаза. Впрочем, долго удивляться Алина себе не позволила. Уголок ее красивых губ приподнялся вверх, и она безмятежно ответила:
— Да у нас и приветственного не было, так что не вижу смысла. Или ты без этого меня не отпустишь?
— Что ты, детка. Отпущу, конечно. И вообще, я тоже занят. Опупеть как жену люблю. И я рад, что ты научилась понимать мои шутки, потому что в конечном…
Договорить он не успел. Дверь скрипнула. И скрипнул голос кого-то из самого низшего звена, с кем не считаются:
— Алина! Время!
— Время, — дернулась Акаева и перевела взгляд на Димона. — Прости, беседа была чудесной, но работа… ты же подпишешь?
— Да куда я денусь. Заладила, ну! Еще Моджеевскому нажалуешься, — рассмеялся Яр в ответ. И на этом их прекрасное общение оборвалось. Алина ушла. Он остался один. Напротив ее зеркала. С ее щетками, расческами, кисточками, баночками и черт знает, какой еще ерундой.
Она дала ему некоторую пищу для размышлений, хотя ясности так толком и не внесла.
Впрочем, при чем тут ясность? Когда в один прекрасный для него день Богдан Моджеевский окажется не на вершине, а где-то у подножия — вот тогда и настанет ясность. Желание уничтожить его крепло все больше. Задеть побольнее. Если повезет — заставить страдать. И для этого необходимо… как там Акаева сказала? Найти болевые точки?
Юля. Юля.
И Андрюха.
Что они для него? А он — что он для них? Для нее?
Она захотела получить развод. Ради Моджеевского? Ради Андрея? Скучно стало? И где среди всего этого Акаева, у которой с Богданом, по ее утверждению, все хорошо?
Единственный способ разворошить этот затихший улей — сунуть в него взрывчатку и поджечь фитиль. И сделать это как можно быстрее, пока никто его не опередил. Если чего-то нельзя избежать, то надо бить первым. И со всей дури. Наотмашь.
Яр достал из пиджака телефон, открыл галерею и несколько секунд смотрел на сохраненное фото Богдана и сына. Его сына. Моджеевского сына. Того самого Моджеевского, который собрался мотаться в столицу к Акаевой. И который требует, чтобы он, Ярославцев, отпустил Юлю. Нахрена ему именно Юля, когда столько баб вокруг?
Неужели то самое?
Можно просто вкинуть снимок в пару желтоватых каналов, пусть распространят. Яр был уверен, что за пару часов он сработает настоящей бомбой с часовым механизмом.
У Богдана Моджеевского есть ребенок. Внебрачный ребенок. Неизвестно чей, к тому же.
Что это давало?
Шумиху, которой Богдан всегда старательно избегал.
Проблемы с репутацией, которые прежде его не касались.
Маленький шажок к созданию одиозности вокруг его имени, что можно будет развить мелкими тычками перед большим.
Потом неминуемо всплывет Юлькино имя. Их родственные связи. И это станет неслабым таким плацдармом для дальнейшего укрепления его личной позиции обманутого женой и лучшим другом хорошего семьянина. Да и началом Юлиных мучений — он слишком хорошо знал ее, чтобы не понимать, как сильно ей это все не понравится.
А этого все равно не избежать. Это все равно случится. Но в его руках возможность стартануть. Первым.
… после тех десяти лет, что он ждал
— Первая. Хорошая девочка. Хорошая. Умница, Первая.
Мягкая грива. Умные глаза. Изящная длинная шея, в которую Юля уткнулась лбом, поглаживая животное.
У речки было тихо.
Раздавался лишь негромкий шелест воды и ее голос.
Да фырканье Первой и редкое «кра!» с деревьев, где притаились вороны. Вот такая весна, прозрачная, как кроны. Хмурый март.
Воскресенье она промаялась, дергаясь на каждый звонок телефона после ночи, когда Бодя не пришел ночевать. Но звонили не те люди. Совсем не те. Неспособные заставить ее забыть пульсирующее в ушах «эгоистка!»
В воскресенье она спорила с ним весь день, прокручивая сказанное и застывшее на губах непроизнесенным. Отвлечься даже не пыталась. Да и на что тут отвлечешься при таком потрясении? До обеда бродила по комнатам, изображая генеральную уборку, а наткнувшись на Бодины спортивки и футболку, оставленные в детской комнате, нагло сунула те в корзину для белья — выстирать и вернуть. Потом.
После обеда сбежала из дома, потому что дома становилось невыносимо. Сгребла в охапку Андрюшку и потащила его на набережную, смотреть птиц. Они носились с ним, как два игривых котенка, по сырому пляжу, гоняя голубей и чаек с места на место. И под ногами негромко шуршал песок вперемешку с ракушечником и мелкими камнями. Птицы шумно хлопали крыльями и кричали. Кричал и Царевич — смеялся и звал их.
И сердился, что не слушались. Вылитый Моджеевский.
Господи, как она не замечала, что вылитый?
Она фотографировала его. И фотографировала птиц. И маяк, видный отсюда маленькой точкой на мысе.
Потом сын умудрился влезть в воду. Или это волна набежала — и не разберешь уже. Но домой идти отказался. Пришлось сунуться в ближайшее кафе на набережной, по пути забредя в киоск со всякой всячиной и раздобыв там сухие носки самого маленького размера — с якорями и надписью «Солнечногорск». Детских не было, но и эти сгодились, намотанные как портянки, пока сохли ботиночки возле камина, куда их любезно усадил официант после Юлиной просьбы.
Они обедали. Андрюшка лопал картофельное пюре с котлетами и болтал разутыми ногами. Чирикал, что-то рассказывая про детский сад, про какую-то девочку Тину, про неподеленного ими динозавра. А Юле не давало покоя, что она натворила нечто ужасное. Нечто куда более ужасное, чем все, что было в предыдущие десять лет. Не поделила динозавра с Бодькой. А ведь всего-то и стоило ему уступить — он бы взамен, наверное, и сам все отдал, чего ей только захочется.
Домой они возвращались не то чтобы охотно, но глянув на часы, Юлька подумала, что уже достаточно поздно, и если Моджеевский сегодня соизволит явиться, то лучше бы быть дома. Не то чтобы ждала, что придет. Была уверена, что не придет. Но все-таки спешила в дом на Молодежной, высматривая у ворот знакомый белоснежный танк. Но ни танка, ни Богдана.
Он даже не позвонил спросить про сына. В то время как сын перед сном беспокоился, куда дядя Бодя подевался. И даже предложил позвать его на прогулку завтра. А потом тут же переключился на Димку, добавив со всей детской непосредственностью, что вот было бы здорово погулять с папой и дядей Бодей всем вместе. И Юльке показалось, что у нее вот-вот взорвется голова от хаоса, в который превратилась их жизнь. С этим самым «дядей Бодей» катастрофически необходимо что-то делать. Как и с «папой», адресованным не тому.
Вторую ночь она не спала вовсе. Сначала разгребала последствия неудачной «уборки», которую даже до середины не довела. Потом пыталась работать. Лишь бы не думать. Но вокруг нее навязчивыми мухами жужжал их с Богданом последний разговор. И вообще все события субботнего дня, после которого она не представляла, как общаться с семьей. И самой себе Юля впоследствии со стороны не нравилась. Она выглядела той женщиной, к которым питала стойкое отвращение — истеричкой. Скандалисткой, уверенной, что ей все должны. Эгоисткой. Да. Эгоисткой, которой плевать на чувства окружающих. Это ведь
Вот только Богдан и правда терпел. Все терпел — ее трусость, неуверенность в себе и немыслимое, ослиное упрямство. И ее обвинения тоже. Может быть, отчасти и справедливые. Но что они такое после тех десяти лет, что он ждал? Ждал, пока она поймет, что его мать — не определяет всю их жизнь. И что ее желания не могут быть важнее его и ее, Юлиных, желаний. И что она не Димкина невнятная тень, что ради нее можно ждать десять лет. И что в чьей-то вселенной — она на центральном месте. Это так странно — быть на центральном месте. Пугающе странно.