Марина Светлая – Легенда о летящем змее (страница 11)

Король удивленно смотрел на него, понимая все меньше.

— Я не стану вас так называть, — медленно проговорил он. — А имя мое вам хорошо известно.

— Вот как? — усмехнулся Якул. — Интересно, откуда же?

Мишель коротко рассмеялся.

— Мы знакомы с вами с самого детства, маркиз. Кстати, это уже второй раз, когда вы одерживаете надо мной победу.

Якул долго смотрел пронизывающим взглядом на своего пленника. Лицо его сделалось суровым, даже злым. И, наконец, он процедил сквозь зубы:

— Считайте, что я забыл ваше имя, мессир. И пока вы не назовете мне его, вам придется сидеть здесь на хлебе и воде. К слову, ночи в этой темнице очень холодные.

— Что ж, если вы сочли нужным забыть и все остальное… А холодов я не боюсь, — Мишель опустил голову, не желая более смотреть на маркиза.

— Как вам будет угодно, мессир, — презрительно фыркнул Якул. — В таком случае, счастливо оставаться. Завтра на рассвете я выведу вас на прогулку. Полюбуемся на казнь одного из ваших воинов. И так каждое утро до тех пор, покуда не назовете имени.

С этими словами разбойник, унося с собой факел, покинул темницу короля Мишеля.

Его Величество вздохнул и устало прикрыл глаза. Как странно. Все неприятности начались с того, что маркиз де Конфьян погиб. Так было объявлено. Все последующее напоминало снежный ком, летящий с горы. Притязания графа Салета, восстание провинций, побег Петрунеля из Безвременья. И теперь оказывается, что маркиз жив и разбойничает на большой дороге. В королевской голове это не укладывалось.

— Это все оттого, неразумный мой племянник, — неожиданно раздался писк, напоминавший мышиный, — что ты пренебрегаешь тем, что было дано тебе по праву рождения от нашего рода, оставив при себе одно только королевское наследие. Позволь узнать, за каким чертом понесло тебя в эти горы без единого оберега?

— Cūlus! Вот только ваших нравоучений мне и не хватало, магистр! — возмутился Мишель.

Откуда-то из угла, где валялись смрадные обрывки ветхих одежд, выполз довольно упитанный серый мышонок. Он добежал до ноги короля, понюхал ее, задрал крохотную головку вверх и промолвил человеческим голосом:

— И почему ты не сказал ему своего имени, позволь узнать? Тоже мне великая тайна!

— Лучше скажите, почему он вообще его спрашивал. Вы же все знаете, — усмехнулся Его Величество.

— Может быть, потому что забыл?

— Как такое возможно?

— А я почем знаю? Я всего лишь серый мышонок. И понятия не имею, как выпутаться из этой истории.

— Ха! — фыркнул Мишель. — А еще утверждаете, что все вам ве́домо. Но в одном вы правы, магистр. Если бы со мной было ожерелье Змеи…

— Вообрази, — не слушая его, продолжал бормотать Великий магистр. — Я искал следы Петрунеля. Почти весь двенадцатый век перевернул вверх дном. Не спал, не ел. Сидел в своем кресле и искал. А потом приснился мне сон, хотя клянусь, сном это быть не могло, что мне что-то ужасно мешает сидеть. Я и так повернусь, и эдак. А оно все никак! Ну так вот оглянулся я посмотреть, что там у меня под седалищем, и наткнулся на… хвост. Обыкновенный мышиный хвост. И с тех пор бегаю тут, хватаю все, что со стола перепадет — под ноги этих неотесанных грубиянов вечно объедки летят. Уже второй день пытаюсь расколдоваться, а все никак! Совершенно забыл, что в этих случаях делать надо…

— Вечно у вас все некстати, — зло выдохнул Мишель. Он стал разминать затекшую шею. — Вспомните, магистр. И помогите мне с ожерельем.

— А зачем тебе ожерелье? — от удивления мышонок зашевелил усами. — Побрякушкой не отделаешься. Им настоящий выкуп нужен.

— Не дождутся они выкупа от меня, — твердо сказал король.

— Такой же упрямый, как твоя мать! — рассердился Маглор Форжерон. — Тогда зачем тебе ожерелье? До Дня Змеиного еще почти целый год! В этих условиях тебе бы хоть месяц протянуть!

— Идите к дьяволу, магистр, — рявкнул Мишель и замолчал.

— Да принесу я тебе твое ожерелье! Только скажи, где оно! Если тебе от этого станет легче. Я только как расколдоваться не помню, но телепортацией пока еще владею.

— Оно у Мари, в ее времени, — проворчал король. — Вы же знаете, она его почти не снимает.

— Господи! Ты отправил ее туда? — мышонок привстал на задние лапки. — Ты же знаешь, как сложно мне туда добираться после твоего трюка с Трезмоном! Вот любишь ты ставить сложные задачи! Любишь!

— Я отправил ее и сына туда, где до них сложно будет добраться Петрунелю!

Мышонок опустился назад на землю и тяжело вздохнул. Потом почесал за ухом по-кошачьи задней лапкой и, наконец, ударил по полу своим хвостиком. Почесал еще раз и снова ударил. Сердито покряхтел и снова хлестнул хвостиком.

— Все, — важно сказал мышонок Маглор Форжерон. — Ожерелье где-то здесь… бродит… Уж прости, прямо в камеру не получилось!

— Что значит «бродит»? Магистр! Вы что, с ума сошли? Вы Мари сюда перенесли? — Мишель в ужасе кричал на все подземелье.

Брат Ансельм, ей-богу, никого не трогал, никого не обижал, двадцать с лишним лет верно и преданно служил Господу, всячески развивал в себе добродетели, а нечестивые мысли и желания пресекал на корню. Как раз с того чудесного дня, как бросил пить, едва только узрел младенца в своей келье — не иначе младенца, данного ему как знамение свыше. Велик замысел Господень, что уж?

За двадцать лет, подобно Иосифу Плотнику, и дитя брат Ансельм воспитал, как если бы то был его родной сын. И обитель привел к процветанию. За что и был избран ее настоятелем. Правда, милый его сердцу воспитанник брат Паулюс, как поговаривали, предпочел мирскую жизнь, предав обеты. И по его заблудшей душе немало слез пролил брат Ансельм. А в обители большое влияние приобрел с его, брата Ансельма, попустительства блаженный брат Ницетас. И, глядя на творящееся вокруг безбожие, божий человек только вздыхал да молился.

Вот и в этот самый час, он не спал, а боролся с сомнениями в вере своей.

— Дай мне знак, Господи, что пора вмешаться! — бормотал он. — Дай мне знак, что брат Ницетас творит дела, Тебе неугодные!

И в тот же час очутился брат Ансельм в месте диком, шумном, богомерзком. Где нагие девы танцевали танцы непристойные, где бесславные мужи пили напитки хмельные с названиями брату Ансельму неведомыми.

— Эй, чувак, что на проходе стал? — рявкнул кто-то ему в лицо и толкнул плечом. — Исчезни!

— Pater noster, qui es in caelis!

X

28 декабря 2015 года, Париж

Поль сидел в спальне, пытаясь сосредоточиться. Он не хотел, чтобы исповедь, на которую он согласился, прошла впопыхах и небрежно. Бывший монах достал из шкафа сутану и скапулярий, в которых вернулся в прошлый раз из Трезмона. Разложил их на кресле и теперь раздумывал то о смысле бытия, то о печальной участи своего друга.

Побыть в созерцательном одиночестве ему довелось недолго. Лиз и Мари принесли уснувших детей, которые утомились от баловства и плача, и уложили их на кровать. Когда они уходили, Лиз немного замешкалась, прикрыла за королевой дверь и тихо сказала:

— Я тут подумала… Маркизе бы психолога хорошего найти… Она же на грани суицида!

— Ты в своем уме! — зашипел Поль. — Она католичка!

— А кому это когда мешало? — спросила Лиз. — Можно подумать, в ваше время в омутах не топились.

— Маркиза не такая!

— Ну да… Не такая… У нее убили мужа, на руках двое детей, ее объявили ведьмой на все королевство, из-за нее началась война, а теперь она попала в двадцать первый век. Как думаешь, сколько еще она протянет?

— Маркиза — сильная. Ты просто ее не знаешь. А твой психолог ее в психушку упечет. Неужели ты этого не понимаешь? — чуть громче зашипел Поль.

— Тогда психологом придется побыть тебе! — Лиз ткнула пальцем ему в нос. Потом на минуту залюбовалась его выражением лица, облизнула губы и охрипшим голосом сказала: — А если бы я надела монашеский вимпл, тебе бы это понравилось, а?

— Неа, — Поль быстро поцеловал ее в губы и подтолкнул к двери. — Иди, а то если проснутся дети… — и он сделал «страшные глаза».

— Боже… Трое детей, — пробормотала Лиз и покинула комнату. Медленно она направилась назад, в гостиную, будто боялась того, что может там увидеть. Но ничего особенного не произошло. Обе женщины располагались в своих креслах. Маркиза замерла, глядя в одну точку. А Мари сидела, уткнувшись в лэптоп.

— Прости, — Мари подняла глаза на хозяйку. — Целый год без интернета.

— Да… Пользуйся, — пожала плечами Лиз и села на диван. Потом внимательно осмотрела Катрин и тихо спросила: — А вы меня помните? Я вашего старшего нянчила когда-то… В смысле, дня три назад, но у вас больше года прошло.

Катрин посмотрела на девушку, сначала равнодушно, но потом лицо ее немного просветлело, и она слабо кивнула.

Обрадовавшись хоть какому-то отклику со стороны маркизы, Лиз еще более активно взялась вытаскивать ее из депрессии. Это так у нее называлось.

— Славный он у вас мальчуган. Правда, с детьми никакой личной жизни, поэтому мы с Полем решили, что детей заводить не будем. Хотя, собственно, мой папаша об этом еще не знает, все толкует про наследников. Но в наше время женщина — не бесправная рабыня. С рестораном я как-нибудь совладаю. Кроме меня, ему и надеяться не на кого. Брат у меня решил стать врачом и к ресторанному бизнесу вообще никакого отношения не имеет. А Софи — всего лишь фотограф. Софи — это моя сестра. Короче, глядя на них и на своих родителей, я решила, что ну его к черту. Поль со мной, вроде, согласен. Он вообще идеальный парень.